-
2020-11-29 22:55:38+00:00
Есть только два типа мужчин: мудак и распиздяй.
Распиздяю всегда все похуй. Он оптимист по определению. Денег у него нет, да они ему и не нужны. С утра до вечера он сидит дома и играет в GTA, а вечером смотрит футбол и пьет пиво. Когда жена приходит с работы — то видит, что грязные тарелки стоят даже не в раковине, а рядом, чтобы ей, наоборот, тяжелее было отмывать засохшее.
Когда она ему на это ругается, распиздяй громко смеется, валит ее в постель и жарко целует. Если жена спрашивает его, скоро ли он закончит роман? — он клянется, что через месяц — обязательно, и в новом году они получат, наконец, Нобелевскую премию. Жена целует его в щеку и плетется на кухню жарить котлеты.
Мудаку, наоборот, всегда до всего есть дело. Он встает в пять утра, чтобы смахнуть везде пыль, покормить аквариумных рыбок, и поправить зановесочки. Сначала мудак ровно пятнадцать минут делает гимнастику, потом он варит пророщенное просо без соли и сахара, выдавливает сок из сельдерея, и ровно в шесть утра зовет жену завтракать.
Во время завтрака мудак просит благоверную отложить телефон, и читает ей непременную нотацию, настоятельно рекомендуя ставить в стакан зубную щетку другой стороной. Пиво мудак не пьет, и водку не пьет, да, и вино тоже не пьет, и никогда не кричит и не ругается, а с утра до вечера только негромко бубнит себе под нос и выносит жене мозги.
От всего этого жена его не выдерживает, и с истерикой убегает от мудака к распиздяю, и с ним живет год, пока ей все это не надоест: что денег нет, что роман не пишется, и что тарелки засохшие. Тогда она тихонечко возвращается обратно, и мудак ее на радостях неделю молчит и никаких претензий не выказывает. Но потом он опять встает в пять утра, делает гимнастику, и замечает жене за завтраком, что она снова не вынула из розетки шнур от чайника, и что может произойти пожар.
Жена его от этого вскрикивает, и убегает из-за стола в спальную, чтобы накрыться с головой подушкой. А мудак негромко вздыхает, молча моет посуду, и идет кормить своих рыбок.
-
2020-11-29 22:55:00+00:00
– Только ты не уходи, - вкрадчиво проговорил он, странно глянув на меня, - будь тут как дома, приходи сюда, как и прежде, - но я быстро вытащил кисть из его ладоней. Его предложение оскорбило меня, но вскоре я понял, что вряд ли тут было какое-либо сексуальное влечение – скорее Леониду просто невозможно было сейчас оставаться одному, я был для него связующим звеном с его Верой. Так, иногда отринутый возлюбленный, как утопающий – за соломинку, хватается за все, что имело какое-нибудь отношение к объекту своей любви и пытается связать прерванную нить, переключая чувство на её близких. И когда я захотел встать и пойти, он из последних сил желая удержать меня, сказал: - Постой, - быстро прошел в комнаты и вернулся с газетным свертком, внутри которого были американские доллары. - Вот, сказал он, - возьми, - и отделил мне треть. Лет через пять на эту треть можно было бы купить несколько квартир в городе, но я смотрел на эти деньги, никак не понимая, откуда они, пока нелепая мысль не посетила меня. Я глянул ему в глаза, и понял, что не ошибся в своих предположениях. - То есть, ты знал? – прошептал я. – Ты просто продал её, как картинку?! - Я отшатнулся от его иудиных сребреников и побежал из кухни прочь. – Это же для неё! Там ей будет лучше, - бросил он мне в спину, но я, совсем не слыша его чудовищных объяснений, схватил пальто и шапку и выбежал на улицу. Я шел пешком через весь город, транспорт уже не ходил, на такси у меня не было денег, да и такси в то время поймать было невозможно, рукавицы я оставил в Верином доме. Но я не чувствовал ни ветра, ни мороза, и всякие дикие мысли бродили в моей голове, как брага – в бочке, и я засовывал обледенелые пальцы в рот, чтобы их не отморозить. Я думал вернуться обратно, и зарезать Леонида ножом, или позвонить в КГБ и сообщить об иностранной валюте в его квартире, или забить входную дверь гвоздями и поджечь. Я пришел домой, разделся, залез в кровать под перину, но никак не мог согреться, и тогда я принял горячую ванну, но она казалась мне холоднее, чем горное озеро, я растер тело водкой, но это не помогло, меня бил озноб, от которого я нигде не находил спасения, и я встал под холодный душ, обернулся в простыню и вышел на балкон, и принялся смотреть на мрачное серое здание школы, больше похожее на исправительное учреждение, пока оно не стало зыбко таять перед помутненным взором, как тает изображение в подзорной трубе, когда убирают резкость, и не превратилось в рыцарский замок, с осадными башенками, бойницами, зубцами, часовеньками, двором с хозяйственными пристройками, конюшней, с земляным валом вокруг, и заполненным водой рвом с подъемными воротами, к которому теперь подъезжал возвращавшийся с охоты феодал в окружении своей веселой свиты, и тут я понял, что начинаю смертельно околевать, сначала замерзли пальцы ног и рук, уши и нос, волосы покрылись инеем и ветер перебирал со звоном эти сосульки, потом холод сковал мне рот и язык, шею и плечи, стиснул в объятьях поясницу и позвоночник, и зрачки остекленели и не могли больше вращаться в глазнице, ну, вот и все, подумал я, засыпая, это конец, и из последних сил поднял взгляд навстречу спустившему с небес ангелу.
2012
-
2020-11-29 22:55:00+00:00
Я пришел домой, разделся и лег в кровать, и пролежал так неделю, отказываясь есть, пить и с кем-либо разговаривать. Всю неделю я проспал, а когда просыпался – дремал, отказываясь открывать глаза, чтобы не видеть света. Когда наступала ночь и приходило одиночество, я плакал, а утром переворачивался лицом в подушку, чтобы никто не видел моего зареванного лица. Божий ангел, склонившись надо мной, пытался накормить меня кашкой, это – Вера, решил я и отворил очи, но, увы, увидев маму, выплюнул кашу обратно. – Уйдите все. Пожалуйста. Я не могу видеть людей.
Через неделю я встал, и начал ходить, держась за косяки, как космонавт – в невесомости, и тут мне позвонила Вера, как будто увидевшая это мое воскресение, и у нас состоялся недолгий разговор, который хотя и прибавил мне сил, но, увы, сплошь состоял из пауз и междометий. Я все думал, когда же она мне что-то скажет, но её молчание было красноречивее любых слов, я ничего не спрашивал, а она молча на всё отвечала. Вскоре я убедил себя, что если ничего не предпринимать, то ничего и не измениться, и если не прилагать усилий, и не спасать свою любовь, её и не сохранить. Я позвонил сам, но никто не снял трубку. Предчувствие чего-то ужасного поселилось в груди, и не покидало меня. Я стал каждый день звонить Вере, но трубку либо никто не брал, либо поднимал Леонид, который сухо извинялся за её отсутствие. Я маялся без дела, иногда даже приезжал к ним домой, но никто не отпирал мне двери, и тогда я караулил Веру под окнами, которые оставались без света, и не мог ничего понять – куда же они все подевались? От нечего делать я стал посещать занятия в училище, чтобы как-то рассеять свое беспокойство, но учиться я уже не хотел. Я разучился спать, карауля до утра телефон, и проверяя, работает ли он, снимал в пять утра трубку. Я стал замечать, что когда дозванивался до Леонида, голос его становился все более и более печальным, все менее и менее внятным, тусклым, блёклым, сонным, пьяным, и я хотел крикнуть: - Где Вера? Куда ты её подевал? – но никак не решался, пока, наконец, через три недели он не предложил мне приехать, чтобы рассказать все. – Что все? – но он уже положил трубку. Я примчался, хотя на улице была уже почти ночь, и стояли тридцатиградусные морозы, в дороге я обдумал все возможные варианты – от пикантных обстоятельств новогодней вечеринки до трагической гибели Веры под колесами грузовика. Дома её не было. Мы прошли на кухню, вид хозяина дома был ужасен: всклокоченные волосы, тренировочные штаны с оттянутыми коленками и пятнами майонеза и майка, и более ничего на теле, и двухнедельная седина на нетрезвом лице. Он, шатаясь, сел за стол с непервой уже бутылкой, и сказал мне, что Вера уехала навсегда. – Как? – вскричал я. – Куда? - В Англию. – С этим? – Он кивнул головой. Больше он ничего не мог говорить. Он налил мне бормотухи, и мы выпили не чокаясь, как будто поминали покойника. Я глянул ему в глаза и прочитал там все ответы на свои вопросы: «Как же они могли так быстро уехать? – Она с ним расписалась. – Она была в разводе, они оформили его с Леонидом три года назад, когда ему нужен был фиктивный брак. Джордж через посольство ускорил их с Верой регистрацию, оттуда же из Москвы они и улетели в Лондон». Жизнь в России была для неё невыносима даже в окружении таких прекрасных и чистых людей, как я или Леонид. Тот странный её звонок был последним, и видимо, уже из аэропорта. Поступок Веры казался мне предательством, немыслимым, невероятным, невообразимой изменой, и хоть она и не была мне женой, ревность буквально разрывала мое сердце. Я не мог вздохнуть, представляя Веру, мою Веру, в объятьях Джорджа. Как могла она изменить мне с этим англичанином, мне, который умнее его в сотни раз, чувственнее, нежнее, чище и благороднее?
И вот я сидел и ждал, чего – бог его знает. Сердце мое подобралось к горлу и готово было выплеснуться наружу. Леонид налил нам портвейну, дешевого пойла, которое стояло на кухне прямо в ящиках, выпил и вдруг взял меня за руку.
-
2020-11-29 22:55:00+00:00
Клава? Они были там втроем? Опять роздали карты, и я снова зло всех обыграл, совсем не думая об игре, а только о Вере, и об этой ужасающей привязанности к ней, которая способна была окончательно свести меня с ума, а потом играли в рест, в басест, в шнип-шнап-шнур, в юрдон-панфил, в никитишны, в хрюшки, в ерошки, и мне казалось, что мы играем уже две недели, а ведь было ещё только первое января, раннее утро. Всем надоело проигрывать, и они бросили карты, и пошли на кухню, все, кроме Веры, англичанина и Клавы, а я в изнеможении тайных душевных мук опять повалился на диван.
С дивана мне было видно только то, что творилось под столом, и куски спин, и некоторые головы, а я наслаждался пропорцией икры её слегка покачивающейся ноги, закинутой на колено другой, не в силах решить, что же прекрасней, изогнутая линия голени или выточенное из мрамора колено, формы которого ни один живописец в мире не сможет повторить, так совершенны были эти отполированные природой грани. На кухне Леонид громко читал Бодлера, Серж о чем-то перешептывался с Веничкой, Вера напевала, Клава тасовала колоду, пепельница дымила, а я успокоённый, опустил голову на подушку. Пахло цветами. Я перестал ломать голову, твердо знал, что все это мне только приснилось. Вера все так же была моей, невзирая на свое замужество, которому я уже давно не придавал никакого значения, Леонид странным образом не казался мне каким-либо значимым препятствием, я не воспринимал его как соперника, он был тенью, миражом, существом настолько незначительным на моем пути, что я совсем не принимал его во внимание. На сердце у меня было чисто от камней, которые еще полчаса назад не давали дышать. Тени на стенах и отчасти на потолке, отбрасываемые зеленой настольной лампой, складывали узоры, которые я принялся изучать, и потерял нить разговора, и …
Когда я проснулся, было прохладно из-за распахнутого окна, и я подумал, что, видимо, холод и стал причиной моего пробуждения. Веры и Джорджа нигде не было, как, впрочем, и остальных; стол был пуст. На старинном паркете лежал снег, и он не таял, и я решил, что – вот, оно, наглядное подтверждение моих мыслей о том, что это мне только снится, потому что в реальности снег не может лежать в комнате и не таять, а потом я взял его в руку, и он потек между пальцев, и моя идея вытекла вместе с ним: ведь его просто-напросто могли принести с балкона. Предчувствие чего-то неуловимо печального, тревожного или даже непоправимого вдруг окутало меня своей зябкой шалью; я почувствовал запах каких-то частиц, восточных ароматов, специй или приправ, или духов и человеческого пота, и даже гениталий, предвкушение чего-то непристойного наполнило все мое существо тревогой и сомнением, так, конец августа мыслью о предстоящей школе способен налить зрачки слезами. Отсутствие их всех и, прежде всего – Веры – вселило в меня зловещее беспокойство, трепет мутноватых нюансов, тревожное шевеления ветерка, который бесстыдно заголил занавесь, и поманил меня прочь из гостиной. Я выглянул на балкон, но не найдя там тоже никого, пошел по комнатам все дальше, и все ближе приближаясь к развязке, я двигался среди гардин и ветхой мебели, безделушек, обоев в стиле прошедшего времени, прямо к спальне, двери которой были теперь отверсты, как вход в царство мертвых, откуда раздавались усопшие голоса. Вера в платье лежала на кровати, а Джордж просто целовал её в губы. Все было пристойно, мило и невинно. И это была самая что ни на есть объективная реальность. Я прошел мимо, не останавливаясь, и не поднимая головы, чтобы не дай Бог, не смутить их.
Я брел через весь город, сонный и безлюдный этим мерзким январским утром, и плакал от скорби и обиды. И, подвывая мне, разверзлись хляби небесные, и город зарыдал вместе со мной дождишкой, слезливой моросью, а потом – снегом, который не долетая до земли, превращался в слезы и, наконец, небо просто протекло на землю, намереваясь утопить в ней все живое, настоящий тропический ливень, сезон которых всегда приходится на зиму, и в тот день уровень воды в Неве превысил допустимый минимум, а набережную у Ботанического сада опять затопило.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Клава была сверху, и что-то внимательно изучала на Леонидовых штанах, расстегивая пуговицы дрожащими пальцами и зубами, одна пуговица не выдержала и оторвалась, упала, покатилась по ковру, я поднял ее, обычная пуговица, пластмассовая, четыре дырочки, на одной стороне – черный крученый волос, надпись «Рот Фронт», опять пуговица, вздрогнул я, как символ катастрофы и распавшейся связи времен. Клава выудила из Леонида член, набросилась на него ртом, захватила в плен, урча и давясь слюнями и заработала, как насос на даче. Серж позвал меня в общую кучу; он послюнявил два пальца и вставил их в чьё-то отверстие. – Уберите ребенка, - протестовал англичанин. – Я не ребенок, - громко прошептал я. Но неужели они все не понимали, что мне совсем не этого было надо? – первое, что я подумал, и второе – как они смогли договориться? Мне всегда казалось удивительным, как легко и просто это получалось, то, что для меня казалось квадратурой круга: сблизиться так просто и так близко внутренне, чтобы позволить чужим рукам и так сразу – полезть в себя? Это было так мерзко, что мне захотелось закричать, броситься в это сплетение и разогнать всех палкой или кулаками. Прочь, все по норам, кроме Веры, которую я обниму и буду ласкать и нянчить, и убаюкаю, и она заснет в моих нежных руках, и я прощу ей эту коварную измену. Я вытер слезы; мои ревнивые страдания сменились странным чувством, близким удовольствию, так ребенок, испуганный дракой, с любопытством смотрит, как отец начинает в ней побеждать; но я испытывал не удовлетворение а, скорее, злорадство, наблюдая, как Вера это делает. Её откровенность, роскошная и изысканная, казалось, вылилась из берегов, она была царственно любезна со всеми; все, что она делала, носило характер бескорыстного чувства к своим подданным, свои ласки она дарила, как шубы – с барского плеча. Стыд от увиденного улетучился, мне хотелось опуститься на четвереньки и превратится в животное с мутным взором, которое выискивает брешь в гущи переплетенных ног, в стремлении приобщиться её тела. Мне надо было заскулить, и поползти вперед. Клава, не в силах сдерживаться от удовольствия, закричала, как драная мартовская кошка на крыше, и огласила визгом весь дом, пока ей не заткнули рот подушкой. Я закрыл уши, чтобы не слышать этого визга, зажмурил глаза, чтобы не видеть этого, выключил разум, сознание и память.
А может, мне это только снится, и только я так подумал, как отворил глаза, раздвинул слипшиеся веки, пробуждаясь после сна, продолжительность которого невозможно было никак определить, нигде в комнате не найти было часов; во рту разлилась гадость, как будто пил дрянной самогон; я долго приходил в себя, пока не обнаружил, что все поменялось, что лежу на диване. За окном было темно, и я никак не мог взять в толк, была ли это еще ночь, или уже вечер? Я вспомнил свой сон и мигом вскочил: а сон ли был это? Все сидели за столом и играли в «Я умираю от любви к Вам», а я стоял на локте, и смотрел на них, не в силах понять, что происходит кругом. Пахло кофе, и я тоже безумно захотел кофе, хотя ранее его никогда не пил. Все это мне только приснилось, или это было воочию? Что за странный сон. Я вышел на кухню, и пока шел туда, заблудился, и проплутав никак не меньше нескольких часов по чужим квартирам, подвалам и чердакам, вернулся, наконец, в комнату, где все играли в безик, я попросил себя карт и всех обыграл, потом мы сыграли в мушку лентюрлю, затем в бостон, следом в фараон, после в квинтич, потом в рокамболь, далее – в макао, и Джордж сказал, что из меня вышел бы отличный шулер. Мог ли я предполагать тогда, что его слова окажутся пророческими?
- Вера, ты где была, - наконец, тихо выговорил я то, ради чего сел за карточный стол. – Сидела здесь, - она улыбнулась мне. Клава что-то шептала в её ухо, та перебирала зубами мундштук, а пальцами – вышедшие в игре карты, раскинутые веером по скатерти.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Англичанин выразил желание посмотреть иконы, которые в те годы было модно собирать, и даже выразил желание купить некоторые, и Леонид заперся с ним в кабинете. Оля совсем уединилась с музыкантом, я сидел на диване и страдал. Все тело затекало от жары и от желания, которое сменялось унынием от невозможности подойти сейчас к Вере и поцеловать её, например, в шею. Я выходил на балкон, заставленный горшками с увядшей годецией и пеларгонией, но никак не мог надышаться воздухом, не потому, что он был загажен газами урбанизированного мегаполиса (чистый загородный воздух способен теперь вывернуть городского жителя наизнанку, как парное молоко – малыша, вскормленного на пастеризованном), я не мог вздохнуть, потому что не было возможности выплеснуть свои чувства. Укусив платок, я зарыдал оттого, что у меня нет таланта покорять женщин, что я ничтожество, неспособное ни к чему. Почему женщины не понимают, как мы умны в шестнадцать лет? Почему они выбирают много старше себя, и совсем не интересуются нами? Я посмотрел обратно в комнату через мутное стекло, которое тоже плакало, внутри дома гости двигались по комнатам, как актеры – по сцене. Вот, куда-то пролетел Леонид, спасаясь от преследующей его гарпии – Сержа, понимает ли он, что со мной происходит? Конечно же, Леонид все чувствует и все прекрасно осознаёт, но почел более благоразумным не подавать вида по поводу моей влюбленности и вздохов, которые я расточаю без нужды, он не плетет пустых узоров ревности, и не берет мой томный вид на заметку. Вздыхаю, и что с того? да и Бог с ним, мало ли вокруг любило Веру? Я снова вздохнул. Мне бы крылья птицы, и я бы улетел отсюда на небо.
Я покурил уже в третий раз и перестал каким-либо образом воспринимать реальность. Как можно узнать, что я – это я, а не кто-нибудь другой, как можно точно знать, что я – не Леонид или не Серж, или, например, не Дядя Веня? А, может быть, я – Вера? Хорошо было бы быть Верой – тогда бы я мог любить самого себя. Тогда бы глядел на себя в зеркало, испытывая нежность к самому себе, изумление, любопытство, желание, испуг, возбуждение, кокетство, смущение, вожделение, лукавство, волнение и похоть. Или, может, я – ее ребенок? Или домовой в этом доме? И мне только кажется, что я общаюсь с Леонидом и Верой, и Сержем, и Венечкой, тогда как они меня просто не замечают, проходя насквозь, как через приведение? И не у кого спросить ответа на мои вопросы. Любой принятый мною истинный ответ будет означать всего-навсего мое желание его услышать. Я сам сумею убедить себя в чем угодно. Мне стало страшно. А вдруг я – кошка? И они кормят меня кошачьим кормом, и гладят, а я гажу в мелкие камушки, и мурлычу, когда меня чешут щеткой? Но ведь я сегодня курил. Может ли курить кошка? Может ли кошка убедить себя, что она сегодня курила, или более того – что она человек? Может ли кошка, глядя в свое отражение в зеркале, видеть там человека? Тщетно, мой разум не может дать окончательного ответа. Устав от того, что весь мир постоянно меняется, я хотел только одного, чтобы то, что со мной сейчас происходит, остановилось, и осталось таким хотя бы минуту, хотя бы полминуты, хотя бы четверть минуты. Мне стало плохо. Кружилась голова, меня мутило: бросало то в пот, то в холод. Я наклонился над раковиной, которая колыхалась подо мной, как будто бы я стоял на круизном лайнере. Эй, капитан, уберите качку. - Вера, - сказал я раковине. – Я тебя люблю. –
На сладкое был вафельный пирог, салат с белыми грибами и ананасом, фрукты (стряпня была так вкусна, что я ровным счетом ничего не запомнил из блюд, ни одного соуса, ни одного аромата). В этой квартире 12 часов никто не караулил, телевизора тут не было, радио не слушали. Пить под звон курантов здесь считалось моветон. Шампанского у нас не было, потому что советская газировка таковой не считалась. За столом все много и долго говорили о французской литературе, о Justine, хотя Де Сада тогда еще у нас не печатали, об этой увлекательной непристойности, полунамеками, со временем переходящими почти в вульгарности.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Вино так развязало наши языки и чувства, что я, склонившись к Вериному плечу, словно невзначай потянул пальцем за одну из бретелек ее платья. Так именинник невольно, в процессе разговора с гостями, развязывает бант на подарочной упаковке. Я сделал это неосознанно, как убирают волос с чужого рукава; будь это нарочно и наяву, я умер бы от разрыва заколотившегося в груди сердца. К моему счастью, Леонид и Серж уже взяли сигары, и вышли на балкон, навстречу усиливающемуся снегу. Вера обернулась с улыбкой, в которой не было никакого упрека; ничего кроме пьяного удивления, искреннего непонимания. Несмотря на вино, которое должно было убить мою робость, я внезапно и густо покраснел. Консул перешел на французский, который мы не знали (я не знал), но это было теперь неважно. Вино и сигаретки вытянуло мою душу в такие струны, что по ним можно было играть псалмы и хоральные прелюдии. Мне хотелось взять Веру двумя пальчиками, большим и указательным, как куклу, и перевернуть ее кверху ногами, чтобы платье упало вниз и… – Я тебя люблю, - это говорил уже не я, а кто-то внутри меня, тот, кто выпил тающее мороженное и наслаждался растеканием приторного сиропа в горле. Я подумал, а не свернуться ли мне на ее коленках в клубочек маленькой морской свинкой? - Я свинка. - Ты не свинка, ты – кошка. - Я так и думал. Пройди насквозь меня. Я – привидение. - Не говори глупостей, мой мальчик, - она тронула меня за щеку, как перебирают клавиши рояля. От ее ладони пахло грушей, а от волос – сигаретным дымом. - Я хочу целовать твои пятки. - Нельзя. – Не в чаянии сорвать бутон, я заплакал у ее рук. Нельзя, значит – нельзя…
Когда я вышел с балкона обратно в дом, как в открытое море, кругом меня были только людские тени. Целующиеся тени Оли и музыканта Саши помахали мне рукой, и растворились в прихожей. Тень дяди Вени летала у потолка с бутылкой. Две тени неразлучных друзей спорили за обеденным столом. Веры и англичанина нигде не было. – Тсс, - сказал мне мой гений, и повел меня за руку к спальне. Я чувствовал, что мне ни в коем случае нельзя идти туда, и сердце моё учащенно билось, готовое выпрыгнуть наружу, как лягушка – в пруд из жестоких детских ладоней, но я покорно поплелся следом. Дверь, кажется, была заперта, но мне даже неловко было проверить, тронуть ручку, чтобы никого не побеспокоить, чтобы с той стороны никто ничего не заподозрил. Я прислонился ухом и услышал там какое-то шевеление, шорохи, шёпот и шорканье. Все внутри меня разом оборвалось, я опустился на колени и припал к замочной скважине, но ничего невозможно было разобрать, кроме многорукого клубка змей на огромной кровати. – Вера, - зашептал я в отверстие, - моя Вера. Я нажал на ручку, дубовая дверь страшно заскрипела, отворяясь, я вполз внутрь и обмер.
Вся компания валялась на кровати, две или три бутылки лежали у их ног. Если бы я был более чувствителен, я бы упал без чувств от вида происходящего, но к несчастью, я подготовил свое воображение вечерними мечтаниями. В этом карнавальном хороводе, где встретились старый и новый год, растворились всякие сексуальные предпочтения. Я глядел на это переплетенье, как завороженный: они напоминали белых змей в серпентарии зоопарка. Многорукий и многоногий Шива барахтался на простынях в объятиях Кришны. Англичанин Джордж лежал на спине, кроме черных носков и расстегнутой сорочки на нем ничего не было, бабочка была развязана и висела на вороте, будто раздавленный на обочине птенец, еще один птенец болтался между его раздвинутых ног; он взял в пятерню нежную, мягчайшую, как тесто грудь, стекавшую по худым Вериным ребрам, смял ее и, перейдя к темному соску, стал выкручивать, наматывая на указательный палец. Вера застонала, и слезы брызнули из моих глаз, я физически ощутил эту боль, пронзившую меня, как от ожога жгутом или крапивой. Как же так? – нелепая, не к месту мысль, посетила меня: - почему дружба всегда идет в одну сторону, а сексуальное чувство – в другую? Неужели никак нельзя объединить их вместе?
Леонид, лежа рядом с Сержем, мял его детородный орган, приводя последнего в чувство.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Жалкий неудачник, я даже не могу прилюдно помочиться. Всю жизнь я страдал от своей мнительной натуры, стоило мне попасть в общественный туалет и расстегнуть ширинку, как я не мог выдавить из себя ни капли. Я убеждал себя в необходимости освободить наполненный мочевой пузырь, я тужился и краснел, я чуть не плакал, но никак не мог расслабиться. Единственным моим спасением были запертые кабинки, где я бы не чувствовал чужого глаза на своей спине. Горе мне, если они были все заняты.
Затопили камин. Все еще выпили, мне налили вина. Казалось, что этот Новый год тянется уже вечность, по моим подсчетам протекло уже несколько недель, или даже несколько месяцев, а первое число все никак не могло наступить. Часы потеряли счет времени, они накурились со мной травки и, забыв о своем предназначении, попросту остановились. Эй, часы, не пора ли заняться своей прямой обязанностью – показывать людям точное время? Вера, сидя за роялем, играла Скрябина, делая паузы в самых неожиданных для сонаты местах – стряхивала пепел с сигареты, воткнутой в двадцатисантиметровый деревянный мундштук. Я глядел неотрывно на фарфоровую массивную тарелку, служившую пепельницей, качавшуюся на краешке инструмента, испытывая болезненное чувство неловкости из-за неустойчивого положения этого огромного блюда, и желание поправить, сдвинуть его прочь от опасного края неотступно преследовало меня. Блеск Вериных обнаженных плеч, взятых в плен перекрестьем бретелек, звук клавиш, фальшивых, когда нужно было стряхнуть пепел, покачивание тарелки, да голос Леонида, читающего вслух, создавали вместе ощущение разноголосицы, способной довести до умопомешательства. Так в один момент два голоса, один внутренний, другой – свой собственный внешний, скороговоркой и перебивая, накладываются друг на друга, пока сам не начинаешь подгонять рассудок, ускоряя их бег, желая какофонией разрушить эту адскую разноголосую чересполосицу. И наступает пауза, после которой необходимо оценить понесенные потери сознания; все ли в порядке?
Я был уверен, что все время видел только фарфоровую пепельницу, но так ли это было на самом деле, не обманывал ли я сам себя? Не смотрел ли я туда намеренно, чтобы не видеть ее ног, обутых как будто специально для меня в черные остроносые на небольшой шпильке туфли с открытой пяткой? Была ли эта обувь надета на ногу для меня? Я придумывал себе тысячи отговорок, не в силах туда даже глянуть, чтобы рассмотреть, что там внизу, под ее длиной юбкой, пока не уверился, что там, действительно, порочно мелькают розовые голые пятки, невинно и бесстыдно выглядывающие наружу из открытой обуви. От одной мысли о пятках у меня сводило скулы, а под языком становилось кисло, как будто держишь во рту лимон; почему именно пятки? – подумал я. В чем загадка, и отчего именно эта часть ступни; не пальцы, не носок, не косточка у большого пальца и даже уже не щиколотка, не икра и, боже упаси, пока не бедро; точно не пах, не зад, не грудь, которая только на втором месте, не спина и не лицо? Когда Вера нажимала на педаль, под ее ногу мне хотелось сунуть лицо, успев до того момента, когда она опустит ее обратно на подошву, и я не мог представить, как это возможно осуществить фактически. Почувствовать щекой и губами шероховатости ступни; уголками полураскрытых губ теплую (откуда известно, что теплую, а не влажно-холодную, лягушачью) кожу? будто, подставив под струю открытый рот, осознать, что она, оказывается – горячая. Желание это было нестерпимое настолько, что никакие внутренние противодействующие силы, кажется, не могли справиться с ним; мне хотелось сделать это наперекор собственному разуму, как маленькому ребенку, в гневе ломающему игрушку.
Джордж разглядывал офорты; в доме Леонида была прекрасная коллекция эротического рисунка; монахи, совокупляющиеся с монашками, японские гравюры, иллюстрации к заветным сказкам Афанасьева, наброски Зверева и даже, кажется, Вейсберг. По советским меркам это считалось почти порнографией. Венедикт подсовывал иностранцу самые откровенные картинки, а Клава распахивала рот от удивления.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Все пошли в гостиную, стол был уже собран, и Вера сразу же пригласила гостей к трапезе, которую трудно было себе вообразить в Советском Союзе без блата, на столе лежал один только дефицит, которого в магазине никогда не было, и я подумал: вот, наверное, для чего Сержу нужен был продавец-товаровед Клава. Застолье наше открыл суп-пюре из зелени и копченого судака, после пожаловали жульен с курицей, телячьи котлетки, гусиная печенка, мясное жаркое, а также настоящий русский холодец, который только здесь и умели правильно подавать – с хреном и несладким квасом, свежие сыры и твердые колбасы, отдельно для любителей национальной кухни стояли сельдь, соленые грузди и капуста – под водку, на которую налегал Венедикт, и я удивлялся, как он ещё не обпился, и не валяется под столом замертво? Вера поинтересовалась у атташе его кулинарными предпочтениями, и Джордж ответил, что более всего ему нравится средиземноморская кухня: пиццы, равиоли, поленты, пасты. - Вся итальянская стряпня вышла из древнегреческой, - заметил дядя Веня. – А древнегреческая, - добавил Леонид, - родилась из хлеба, виноградной лозы и оливы. – Протестую, - встрял Серж, - а как же козий сыр? – А сами козочки? – спросил Венедикт. – Как бы то ни было, - подытожил философ Саша, только что вышедший из изолятора КГБ, - разнообразие этой кухни – от её бедности. – На что Серж заметил, что если скудный древнегреческий стол привел к такому расцвету культуры, то к чему приведет нас еще более скудный советский? Все засмеялись, но Серж решительно воспротестовал, заявляя, что искренне считает социализм с человеческим лицом – благом, и все беды нашей страны видит только в отходе от истинного ленинского учения. – Да, - закричал англичанин, - именно так! – и многие его тоже поддержали. Большинство искренне верило в эту несбыточную мечту о рае на земле, и полагало, что все несчастья нашего народа проистекают от того, что мечту эту неправильно воплотили в жизнь. Вряд ли кто-нибудь из нас, сидевших за этим столом, могли даже предполагать, что через несколько лет империя падет, развалившись не столько от собственных её проблем (как многие потом ошибочно полагали), сколько от дефекта самой утопической конструкции.
- У итальянцев, - рассказывал Джордж, - мечта о сытости воплотилась в образе мифической горы из пармезана, на вершине которой вулкан, не переставая, выбрасывает наружу горячую пасту. – Все тут же вспомнили молочные реки и кисельные берега, и сахарную колоколенку, что блинчиком покрыта и калачиком заперта, отечественный, так сказать, символ неиссякаемого материального благополучия. Я вспомнил амброзию и нектар в греческой традиции. – А знаете ли вы, - всколыхнулся англичанин с загадочной улыбкой, - рецепт амброзии? – И когда все ответили нет, он взялся приготовить её для нас. Ему расчистили стол, а он потребовал себе оливкового масла (его не нашлось, поэтому он довольствовался подсолнечным), яйцо, горчицу и щепотку соли. Он отделил желток от белка, кинул его в стакан, посолил, погорчичел, и стал осторожно лить туда масло, интенсивно помешивая его вилкой. Все заворожено смотрели, как взбивается белая масса, как она понемногу становится густой, как масло. – Вот это и есть амброзия, - сказал иностранец, и дал каждому из нас попробовать. – А она дает бессмертие? – Безусловно. – Вера захлопала в ладоши. – Браво! Но откуда вы узнали? – Рецепт дали мне боги. – Тогда приз – поцелуй Деметры, - заявила Вера, и я отвернулся, когда она припала к его щеке. Мне было горько и обидно: она смотрела на него во все глаза, а я сам был виноват – дал повод ему угостить нас, как потом оказалось, обыкновенным майонезом.
Кровь бросилась мне в лицо, а в голову пришла идея заявить, что я знаю рецепт нектара. Я взял стакан, снял штаны и помочился туда. Вот, вам – живительная влага, волшебный настой, которым запивают амброзию. Поскольку производным для нектара является «некрос», т.е. «смертный», пейте умершее моё вино. И где непременный поцелуй богини? Но я только помыслил так, мне не хватило решительности сделать это. Я вздохнул, и стал ковырять вилкой мясо.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
– Безусловно, - подтвердил я, и перепрыгнул на тему трактовки главного иконографического сюжета, объясняя ей, что же мы обыкновенно видим изображенным на складнях. Слева красуется Богородица с Младенцем, далее изображают Иисуса в расцвете сил, замыкает троицу седобородый дед мороз Николай Угодник; таким образом, ряд сохраняет временную преемственность: события более ранние изображаются левее более поздних, поскольку для непросвещенного обывателя Николай Чудотворец вполне может сойти и за состарившегося Иисуса: на первой работе Сын Божий изображен младенцем на материнских руках, на второй – успешным, состоявшимся руководителем авторитетной организации, на последней – запечатлен в старости, в окружении внуков, которые в картину не попали. Можно трактовать и иначе: посередине красуется главный герой, по бокам его фигурируют мать и отец, поскольку обыватель имеет привычку путать отца Святого Семейства с Николем Угодником, который пользуется такой бешеной популярностью у православных. Композиционно все очень выдержанно и логично. В целом, трехстворчатые складни могут олицетворять собой среднестатистическую советскую семью, и удивительно, отчего партия и правительство совсем не эксплуатируют эту удачную во всех отношениях идею.
Клава, кажется, не оценила моей иронии, я напрасно изощрял свое остроумие; чувствуя себя никчемным из-за невозможности вызвать неподдельный интерес этой инфузории, мне захотелось вдруг ущипнуть ее за ягодицу мелким, болезненным щипком, чтобы она вскрикнула, и в гневе ко мне оборотилась, и проявила внимание хотя бы таким образом. Так, иногда во время прогулки по улицам при виде дефилирующей впереди и вихляющей задом красотки, возникает дикое нестерпимое желание резко хлестнуть тонким березовым прутом по выпуклостям, а потом, резво поворотившись, скрыться в толпе, слушая за спиной истерический крик жертвы, хватающей в пятерню лопнувшую задницу. Я так и не решился её ущипнуть, заскучал, и передал Клаву в ведение дяди Вени, а тот поведал пошлый анекдот о двух девицах, одна из которых вышла замуж за интеллигента, и рассказывала второй, чем пенис отличается от хуя. Я заткнул уши и побежал прочь, чтобы только не слышать Веничкиных гадостей и вульгарного смеха продавца-товароведа, от которого нигде невозможно было спрятаться.
Я на глазах у всех взял папироску из коробки, мне надоело прятаться. Вера погрозила мне пальчиком. Серж и Леонид, оба спорщика, преисполненные энтузиазма, доказывали друг другу одно и то же, но только с разных точек зрения, как два артиллерийских офицера, что ломают себе головы вдоль и поперек и спорят об обстреле города, один – снаружи, а другой – изнутри крепости. Вера вскрыла колоду, и мы впятером сели играть в марьяж по копейке. Я перестал прислушиваться к спору, который вели эти два стратега, и погрузился в игру. - Может быть, - пожал плечами Леонид на какое-то замечание Сержа, зевнул, сделав вид, что предмет спора ему наскучил и отправился на кухню проверить мясо. Серж, не в силах смириться с тем, что не получил полного одобрения своей оригинальной идеи, не отставал от него и продолжал преследовать хозяина дома. Игра протекала вяло; я четырежды обыграл всех, и подумал, что если обыграю их и в пятый раз, то это им наскучит, и больше они со мной не сядут. Страсть к игре я открыл в себе лет восьми, когда внезапно понял, что умею умножать в уме любые цифры. Но мне нужно было придерживать свой талант, как говорит дядя Веня, иначе все игроки разбегутся. Я вдруг подумал, что сказал это вслух. Я внимательно посмотрел на соседей по столу: по их лицам невозможно было понять, слышали они меня или нет? Возможно, они все слышали, но умело это скрывали. Что ж, я буду чертовски осторожен. Последнюю партию я сдал англичанину, не выпустив на стол ни одного короля, а он, выиграв свои 45 копеек, радовался как ребенок.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
«Madam, i'm Adam», - сказал он, обращаясь к Еве. А знаете, что ответила ему Ева? - Что? - «Eve». - А что такое палиндром?
Повторюсь, Клава никому из нас не понравилась с самого первого раза; она была безнадежно глупа, излишне кокетлива, хотя и красива, как яркая этикетка, ради которой только и берут незнакомую бутылку с полки в винном магазине, а после, откупорив, и испробовав, выпивают безо всякого энтузиазма. В доме она осматривала вещи с видом провинциального экскурсанта, обращая внимание на безделицы, и не придавая значения стоящим экспонатам; она с показным любопытством трогала статуэтки и с ленивым восхищением разглядывала гравюры, ее комментарии по поводу картин свидетельствовали о ее глубокой невежественности. Вряд ли в действительности ее что-либо интересовало; я наблюдал за ней со стороны и размышлял, что же подвигло Сержа взять замуж продавца-товароведа? Конечно, она была необычайно привлекательна, но как можно, чтобы глупость уживалась с такой красотой? Прекрасная внешне женщина непременно должна быть умной, думал я, ведь её красота обязывает. Спустя десять лет жизнь объяснит мне, как жестоко я ошибался. Как мог жить с ней Серж? Неужели они не разговаривали по вечерам, не ходили сообща в театры, не гуляли по улицам, не ездили в парк, на пикник, не пили вместе вино? Что с ней можно было обсуждать? Цены на картошку? Возможно, подумал я, Клава нужна была Сержу, как дню необходима ночь, а шипу нужен паз, как пошлое дополнение потребно интеллектуалу, чтобы соединившись вместе, образовать андрогина, совершенное существо, целостного во всех отношениях человека.
Клава, разглядывая деревянный триптих на стене в гостиной, впрочем, ничем не примечательный, вдруг отметила, что изображение напоминает самодельные, выжженные аппаратом и покрытые лаком фанерки, частое украшение советских квартир, наивные образчики мещанского вкуса. Я авторитетно заметил Клаве, что в каждой советской семье обязательно должен быть выжигательный аппарат. В идеале, конечно, должно стоять пианино «Красный Октябрь», но оно так дорого стоит, всегда числится в дефиците, и с таким трудом влезает на верхние этажи зданий, что наличествует только в редких домах. Другое дело – выжигательный аппарат, его редко когда покупают, чаще всего дарят на Дни Рождения. Стоит он недорого, продается в любом универмаге, дефицитным товаром не является, поэтому повсеместно распространен. Считается, что выжигательный аппарат – первый шаг ребенка на пути в большие художники, коль уж он не стал великим музыкантом без пианино. Сегодня он выжигает белочку и зайчика, завтра – рисует портрет бабушки, а уже послезавтра – натягивает холст для полотна «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану». Я не помнил ни одной советской семьи, в которой бы не было выжигательного аппарата, разве что только у самой завалящей, где оба родителя были пьяницы, а на полу в комнате не было даже ковра. Обычно к каждому такому аппарату прилагалось несколько дощечек, хотя в советской стране никаких проблем с лишней фанерой никогда не было. Сложнее обстояло дело с сюжетами для выжигания, их было не очень много, и выжигательная традиция строго следовала им, блюдя канон примерно так же, как иконографический – в иконописи. Самыми популярными было изображение зайца и волка из «Ну погоди!» Затем шли Чебурашка и крокодил Гена, лиса и колобок и, наконец, олимпийский мишка. Несколько особняком стояло изображение анонимной восточной красавицы на фоне звездного неба, с которой Клава и сравнила складень, это считалась верхом мастерства, и ее изображение обыкновенно доверялось уже совершеннолетнему выжигательному специалисту. Особым шиком считалось, когда у красавицы выжигалась полуобнаженная грудь, такая работа полагалась у обывателя чуть ли не за признак вольнодумства, и помещалась обыкновенно в просвещенных советских семьях на самом почётном месте коридора, чтобы поразить гостя с самого порога.
- Вы считаете, что ребенку нужно купить такой аппарат? - спросила наивная Клава.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Серж взял тайную папироску, предварительно накрученную Верой из смеси ароматического табака и легкой травки, лежавшую в секретной китайской коробочке на рояле, отдельно от сигар и сигарет, и пошел на балкон. Каждый подходил, и брал курево на выбор, но консулу, который еще не привык к нашим правилам, Леонид предложил закурить, сам поднеся ему коробку. - У нас этикет не соблюдается, курят и до и после ужина, - объяснял он. Джордж вынул кубинскую кохибу (которые продавались тогда в Советском Союзе в каждой бакалее каждого занюханного населенного пункта, и которые просто никто никогда не курил) и, ловко ее обрезав, запыхал в потолок густым сигарным дымом: – Вери гуд. – Все рассмеялись. Он показал наверх. Сверху, с потолочного плафона, на консула смотрели херувимы кисти одного из мэтров ленинградской школы соцреализма, которые при ближайшем рассмотрении оказались тройным портретом обнаженного Леонида, единого в трех лицах: Зевса, Кроноса и Посейдона, стоящих вокруг сферы философского камня – вариации на тему росписей Караваджо.
Вкатили столик с напитками, и дядя Веня живо украл с него бутылку шотландского виски, принесенную англичанином. Пока все отбирали у Венедикта виски, и занимались аперитивом, я незаметно вытащил из коробки папироску с марихуаной и юркнул в туалет. Пугаясь собственного отражения, глянувшего на меня из зеркальной стены, вдвое раздвинувшей стены уборной, я поднялся на цыпочки, пошарил за полкой, где всегда был спичечный коробок, уселся на крышку унитаза и закурил. Травка легко колыхнуло мое сознание. Стало прохладно у висков. Я посмотрел на свои руки. На мозаичном полу бежал паук, я придавил его коробком, а потом вытер спички туалетной бумагой и засунул их обратно на полку. Когда я вставал со своего туалетного трона, мир накренился влево, и я поспешил снова сесть, и снова затянулся. Мне показалось, что я заснул в туалете. По крайней мере, я прекрасно помнил, как закурил, как раздавил паука, и как снова затянулся. Потухший окурок лежал на полу, я сидел на унитазе со спущенными штанами. Сколько я так сижу? Час, два, сутки? Я страшно смутился, подобрал папироску, выкинул её в унитаз, смыл, и скоро выскочил из туалета. Казалось, никто не заметил моего отсутствия, все так же болтали, разбившись на группки. Всего гостей было не больше десятка, тут была Ольга, библиотекарь, философ Саша, недавно вышедший из изолятора КГБ, музыкант, выбросившийся позже из окна, и другие официальные лица.
Когда в доме появился Серж, Леонид, казалось, совсем его не заметил и, оборонившись от него консулом, как щитом, полностью завладел вниманием дипломата. Серж, не желая первым нарушать затянувшееся молчание, вел беседу со мной и с Верой о предметах, которые рано или поздно должны были затронуть внимание консула и, следовательно – Леонида, втянув его, помимо воли в разговор – о войне в Афганистане, ценах на нефть и эстампах. Леонид беседовал с консулом о вине, формах бокалов и филлоксере. Дядя Веня беседовал сам с собой о мировых петлях. Серж и Леонид подбирались друг к другу через всю комнату, кружась как мотыльки каждый вокруг своего центра, перекидываясь нейтральными фразами, не пикируясь, и не заводя настоящей полемики. Мне хотелось столкнуть их лбами, стравить, как бойцовских петухов, и я подзуживал то одного, то другого; мне казалось, что их игра видна всем в гостиной, кроме этих иезуитов, достаточно основательно занятых своими политическими интригами, чтобы не замечать, насколько смешно они выглядят. Однако на самом деле это, кажется, видел только я. Они лениво касались общих тем, но искры разрядов показывали, насколько сильное у них статическое электричество. Оба были подчеркнуто вежливы и демонстративно равнодушны, но в некоторые минуты казалось, что еще немного, и они бросятся либо в смертельную схватку, либо обнимутся и расплачутся друг у друга на плече, пока, наконец, не без помощи Веры плотина отчуждения не была разрушена, и в брешь не хлынула вода, и они оба сошлись в споре о выеденном яйце. Я, глядя исподтишка за ними, как мог, развлекал Клаву. - Знаете, кто придумал первый палиндром? - Кто? - Адам.
-
2020-11-29 22:54:59+00:00
Я сидел в гостиной, напоминающей беседку, где паркет был таким древним, что казался старше самого города, и читал Римские хроники Стендаля, изредка глядя в огромное окно от потолка до пола. Редкие деревья еще не успели покрыться снегом, и в цвете крон преобладала охра, переливаясь в выбеленные солнцем верхушки, и городской квартал за каналом складывался в узоры как в трубке калейдоскопа, пока зрение, уставшее от книги, через секунду не начинало различать геометрические фигуры стен и крыш. Холодное небо, расцарапанное шпилями, начинало моросить мелким снегом. В гостиной зазвучала музыка, я сполз в качалку, положил распятую книгу на пол, закрыл глаза и прислушался, и волны рахманиновского Второго концерта накатили на меня, унося в лодке к загадочному острову, навстречу густой чаще с мрачными высокими кипарисами по обе стороны аббатства, в зыбкую дрему, во власть тревожных сновидений…
Из забытьи меня вдруг вывел звонкий колокольчик, который в первые минуты пробуждения я принял за звук фортепиано. Память услужливо подсказала, что это может быть только дверной звонок. Колокольчик затрезвонил еще раз, я окончательно пробудился, закрыл распахнутый рот, протер глаза и вылез из кресел. На часах было семь. Клава, Серж и дядя Веня были уже здесь. Все пришли очень рано, так рано, что не были готовы ни ужин, ни закуски. В прихожую вышли все, консула освободили от пальто и шарфа, и он оказался высоким желтым бойким иностранцем пятидесяти где-то лет; прежде я его никогда не видел. Жало ревности комариным укусом коснулось сердца, когда он, приветствуя дам, поцеловал Вере руку, а она лукаво улыбнулась в ответ. Гости прошли в гостиную. Консул неплохо говорил по-русски, и казался человеком, способным превращать обыденное в необыкновенное, банальное – в интересное, а скучное – в занимательное, но эта его характеристика проистекала, как показалось мне, не из свойств характера, который невозможно было раскусить, а от выучки, присущей хорошим дипломатам и тщательной подготовки. Мы еще нечасто видели иностранцев, а потому распространил на них на всех это умение играть хорошо заученную роль. Он широко улыбался, но эта улыбка, появившаяся, видно, после долгих упражнений с карандашом, при внимательном рассмотрении выглядела отчасти резиновой.
Он говорил оригинально, но эта оригинальность представлялась отрепетированной, и я готов был биться об заклад, что то же самое, слово в слово, он произносит уже в сто двадцатый раз, импровизируя ровно настолько, чтобы не потерять нить загодя заготовленного сюжета. Он излагал неглупые мысли, но их авторство принадлежало, кажется, другим. По его глазам, благоразумно спрятанным за дымчатыми стеклами, было невозможно понять, где блуждают его мысли, и только остановившиеся на мгновение на Клаве, они выдали в нем плотоядного самца.
Я мысленно поставил на нем крест, и пошел к Венедикту, частому в этом доме гостю, приемщику винной посуды из магазина на Кировском проспекте, который представлялся мне человеком гораздо более интересным и в высшей степени занимательным, парадоксальным, необыкновенным, соединяющим в себе несоединимое: мудрость профессора и наивность студента, аристократизм в мыслях и обывательское просторечье, болезненную щепетильность в некоторых вопросах и беспечную и даже хамскую непосредственность – в других, страшную его рассеянность (он мог потерять рукопись в электричке) и педантизм, страсть к пороку и целомудрие, работоспособность и ужасную лень, небрежность в поступках и аккуратность в оценках, которые он метко выносил окружающим, репутацию принципиально честного человека и нечистоплотность его прежней жизни, с эпизодами которой, он, вместо того, чтобы забыть, частенько знакомил окружающих. Венедикт мог сказать нечто в высшей степени глубокое, и тут же испортить сказанное какой-нибудь нелепицей, и самой точной его характеристикой была когда-то сказанная о нем устами Веры фраза: гениальнейший бездарь этот Веничка.
- Опаньки, - сказал дядя Веня, и пожал мне руку. Он был уже слегка пьян. – Как дела, мальчик? – Он всегда называл меня «мальчиком», а я в отместку его – «дядей».
-
2020-11-27 09:18:12+00:00
От одной женщины муж ушел. Она долго переживала, очень мучительно и с надрывом. Места себе не находила. А только бродила из одного угла квартиры в другой. Потом вдруг в какой-то момент эта женщина остановилась, и посмотрела в точку на стенке. Точка стала расти в размерах вширь и в высоту, пока не превратилась в печку, на которой Декарт ковырял свои cogito. Печка глянула на женщину в ответ, и хитро подмигнула. Какая-то мысль потрясла женщину, как первый детский опыт с электрической розеткой. Женщина надела пальто, прошла в кладовку, и взяла там с полки молоток. Потом женщина положила молоток в сумочку, и вышла на площадку, закрыв дверь квартиры на два оборота большим амбарным ключом.
Эта женщина села на трамвай номер 10, и доехала до улицы Ленина. Она вышла из трамвая, огляделась по сторонам, и быстро дошла до дома номер 8. Затем она поднялась на третий этаж, и позвонила в семнадцатую квартиру. Из-за двери ее спросили:
— Кто?
Женщина, ничуть не раздумывая, ответила:
— Электросбыт.
С той стороны двери отперли, и женщина вошла, отодвинув хозяйку квартиры, старуху в серой вязаной шали, похожую на мышь.
— Счетчик здесь, — начала было бабка, но женщина вынула из сумки молоток, резко развернулась, и ударили старуху прямо в висок. Маленькое тело переломилось, как спичка, резко накренилось, голова ее стукнулась об стенку, и поползла вдоль обоев к полу.
Из кухни послышались шаги, и женщина поспешила шагам навстречу. Это была Лизавета. Она подняла руки с кружевным полотенцем, будто пытаясь загородиться от молотка вышитым китайским петухом. Первый удар, от которого хрустнула кость, пришелся ровно в темечко, второй – в глаз, третий в переносицу. Кровь брызнула на стену, рисуя замысловатые узоры, напоминающие раннего Ротко. Лизавета страшно закричала, и завалилась на линолеум, неловко вывернув ноги в коленях. Женщина поправила очки, наклонилась над Лизаветой, и принялась методично наносить удары молотком по голове. Когда изо рта соперницы пошла пена, а от лица Лизаветы практически ничего и не осталось, женщина остановилась, будто одумавшись, словно вспомнив, для чего она пришла в этот дом.
Она вышла из кухни и двинулась в первую комнату, посмотрела за занавесками, наклонилась под кровать, поискала в шкафу, и даже зачем-то заглянула в фарфоровую вазу. Вдруг какой-то звук раздался со стороны туалета, будто кто-то уронил обручальное кольцо в жерло унитаза. Женщина улыбнулась и двинулась к сортиру.
Хлипкая дверь разломалась после пятого удара. Он сидел на унитазе с лицом серым, как снег на асфальте в конце апреля. Женщина положила молоток в сумочку, подняла ему спущенные штаны, взяла за руку, и повела обратно домой.
Вот уже полгода, как они снова вместе, и живут душа в душу. Он снова любит ее, и никуда уходить больше не собирается. По делу об убийстве на улице Ленина арестован некто Р. Раскольников. Он сознался в содеянном, и дает теперь признательные показания.
-
2020-11-25 18:47:54+00:00
В связи с последними разоблачениями Кашина и ответом Навального, — об Агентах Кремля.
Когда над Москвой опускается глубокая ночь, и становится темно, как у Христа за пазухой, Алексей Навальный осторожно открывает один глаз, затем – второй, а потом – третий, и тихонько встает с кровати, чтобы не побеспокоить жену, Юлю. Он неспешно проходит на кухню и открывает холодильник. За коробками с тортами и колбасой – взятками и ворованными у собутыльников бутылками блестят никелем цифры кода на маленькой дверце. Навальный неторопливо набирает пароль «Путин хуйло» и отворяет секретный сейф.
Внутри всего только три предмета: пистолет, из которого убили Джона Кеннеди, орден «За заслуги перед Отечеством тринадцатой степени» и маленькая бархатная коробочка. Алексей бережно вынимает коробочку, отворяет её. В ней – сафьяновый мешочек. Он развязывает мешочек так, как будто оттуда должна выскочить индийская кобра и вытряхивает на ладонь содержимое. Это – удостоверение. Красная кожа с тиснеными золотом буквами.
Навальный открывает красную корочку. С фотографии смотрит на Навального Навальный с усами. На плечах фофудьи — эполеты Третьего Кавалерийского Императорского полка. На боку – сабля. Из-под фуражки выбивается рыжий чуб. От форменного ремня к сапогам со скрипом – три генеральских лампаса. На ногах – шпоры. Между ног – конь. Сбоку буквы: «Гвардии старший Агент Кремля Алексей Анатольевич Навальный». Печать кремлевской канцелярии. И подпись с характерным росчерком: Дмитрий Медведев. Поверху лба большими сиреневыми буквами: «СТРОГО СЕКРЕТНО. БЕЗ ПРАВА НОШЕНИЯ ЭПОЛЕТОВ, САПОГОВ И САБЛИ».
С печалью смотрит Навальный на свое тайное удостоверение. Никаких бенефитов и преференций не дает ему это почетное секретное звание. Никак не воспользоваться ему пенсией, которая ежемесячно начисляется на банковский счет на Каймановых островах. Никакой, казалось бы, выгоды ни ему, ни его детям. И нет даже бесплатного проезда в метро. И только после смерти, когда рассекретят через 99 лет архивы ФСБ, его именем назовут комету или кратер на Луне – на худой конец. Навальный с грустью улыбается этой мысли, прячет удостоверение обратно в мешочек, мешочек – в коробочку, а коробочку в сейф. Достает коньяк, наливает себе пятьдесят грамм и залпом выпивает. Звон бутылки, возвращаемой обратно в холодильник, будит жену, Юлю. Она открывает один глаз, и смотрит пристально в потолок. Где-то там, далеко в небе, вокруг четырех ярко синих солнц, крутится ее родная планета…
-
2020-11-23 02:16:41+00:00
Дальше электричка не шла. Олька вылезла на мокрой станции, соскочила с платформы и двинулась по скользким шпалам.
Через четыре часа тут пройдет круговой. За станцией он шел так медленно, что пассажиры могли спрыгивать с вагонов и собирать грибы вдоль насыпи.
Вся деревня протекла дождями. Всюду были грязи. Когда избы кончились и начался лес, она села в кустах, чтобы поссать. Открыла пива, выпила его в три глотка, и выкинула бутылку в канаву. Встряхнула жопой, застегнула ремень, закурила сигарету.
Навстречу ей по путям двигались три фигуры. Парень и две девки. Она следила за ними из кустов. Девки казались худыми и низкорослыми. Парень был красавчик. В руках у них был бело-красно-белый флаг.
— Хайль Гитлер! — она выпрыгнула на насыпь.
Все засмеялись.
— Привет.
— Куда идете?
— В Гомель.
Олька во все глаза смотрела на парня. Ближе он казался еще лучше.
Только они собрались пойти дальше, как Олька скомандовала:
— Стоять.
— В смысле? — спросила одна.
— Без смысла. Я хочу его выебать.
Олька положила одну руку красавчику на бедро, а вторую запустила под футболку на животе.
— Э, — сказала ей вторая. — Он вообще-то мой парень.
— Иди на хуй, — просто ответила ей Олька.
И когда та схватила ее за куртку, Олька развернулась и нанесла короткий апперкот. Девка упала на насыпь. Из носа пошла кровь, и быстро испачкала рукав ее синей кофты.
— Но я не хочу, — возразил парень.
— Завали ебало, — ответила Олька и вынула из кармана опасную бритву.
— Иди в кусты, — она крепко держала его за футболку, чтобы он не рванул с колеи.
— Дернешься – изувечу.
Парень с ужасом смотрел на блестящее лезвие.
— Расстегни штаны. На колени.
Потом она села на него сверху и поцеловала в губы взасос. Когда он попытался отвернуть голову, наездница приблизила к его лицу бритву. Второй рукой Олька взяла его за горло.
— Что же делать? — сказала Даша.
— Надо позвонить в полицию, — предложила Настя.
— У меня разрядился.
— И у меня не ловит.
Они стояли на железнодорожной насыпи и смотрели на кусты.
Вдруг оттуда раздался жуткий женский крик. Потом еще один и еще. Настя и Даша в ужасе замолчали.
Спустя минут десять на насыпь вышел Миша.
— Ты ее убил? — зашептала Настя.
— Нет, она кончила.
Ноги его дрожали.
Миша сел на рельсы, согнулся и стал ковыряться в ширинке.
— Что случилось? — спросила Даша.
— Не видишь, что ли? — огрызнулся он, — она меня изнасиловала.
— Блин, — сказала Даша, — мне сейчас станет плохо.
— Я не могу развязать узел.
— Господи, что она сделала с тобой? — спросила Настя. На одном мишином кроссовке не было шнурка.
— Она связала мне там, внизу, чтобы стояло, — сказал Миша и заплакал.
Даша села рядом и заплакала тоже.
— Я не могу развязать этот чертов узел.
Он ковырялся минут пять, пока они, наконец, не развязали его все вместе.
— Вы делали это с презервативом? — спросила с надеждой Даша.
— Иди к черту, — зло ответил Миша. Он встал, и пошел по насыпи.
— Но что мы могли поделать?
Настя помогла подруге подняться. Девчонки пошли за ним следом.
На железнодорожных путях остался лежать белый стяг с красной полосой посередине.
-
2020-11-23 01:42:09+00:00
А вы знаете, что у конкурентов McDonsald’s не пошел третьфунтовый бигмак, потому что большинство американцев уверено, что четвертьфунтовый больше?
Самый популярный бигмак McD побудил конкурентов сделать бигмак размером еще больше. Они придумали бигмаг размером в треть фунта. Сделали ему хорошую рекламу: «третьфунтовый по цене четвертьфунтового». Но никто покупать почему-то не стал.
Они наняли рекламное агентство, чтобы выяснить причину. Причина оказалась простой: большинство потребителей было уверено, что четверть фунта больше, чем треть фунта. Ну, очевидно же: четыре больше трех, так зачем же переплачивать?
-
2020-11-19 02:47:07+00:00
Любила вкусно поесть, хоть и была тоща как селёдка, и для этих целей стали мы таскаться по ресторанам. Но еще больше любила выпить, и после каждого ресторана не менее трех баров обойдет. И со всеми флиртовала. Это мне совсем не нравилось, но вместо того, чтоб отшить её, по непонятной причине я втюрился. За живое во мне такое поведение задевало, струны какие-то в душе натянулись, и стал я от неё без ума. Как всё это случилось – не объяснить, такие сердечной привязанности законы странные. И в это чудовище по уши и влюбился.
В постели перевела меня Маша на голодный паёк, давала чуть-чуть совсем, чтобы вечно хотелось. И как привалит мне такое счастье, и начнем голые играться – впадала в раж, и дралась, как кошка. На теле живого места не было от её когтей. А то примется осыпать оплеухами, только успевай за руки хватать – чтобы совсем не прибила. Вместо работать, устроилась учиться, где живо завела себе компанию собутыльников – просвещенных гедонистов. И стала с ними изменять, и по секрету мне о том рассказывать. И смеяться, когда я за веревкой бегал, чтобы повеситься.
Иногда призывал я себе Ундину, не столько разве для постели, сколько убраться – в доме опять бардак настал. И сажал против себя, и плакался, как я Машу люблю, и как она мне на нервах играет. А Ундина мне слезки вытрет, и успокаивает. Но Маша как-то про то узнала, рассвирепела, да и исколотила сестру страшным боем. Икону разломала. Зеркало разбила. И осталась у меня в жизни навечно, превратив её в такой ад, что мало не покажется.
Стал я таким нервным и дерганным, от тоски и побоев, и от несчастной любви, которую она мне в сердце растравила, что никто меня теперь не узнаёт. Раньше был богатырь и насмешник, спокойный и рассудительный. Теперь сделался невротик пугливый, червяком изогнутый. И глаз дергается.
И в одну ночь, всё досконально передумав, решил я на этом раз и навсегда покончить. Дождался её под утро, когда она опять пьяная пришлялась, и в кровать бухнулась. Взял бечеву, накинул ей на шею, и удавил. Дернулась пару раз и околела моя Маша. И сам рядом лёг, сломленный такими душевными муками и терзаниями, и от горя и страха забылся и заснул. Поутру глядь, а рядом кошка чёрная лежит. Дохлая, да и с верёвкой на шее. Я вскочил. В комнате дед сидит, путин. Смотрит на меня строго.
— Что ж ты, паря, — молвит, — моим приказом пренебрег? Говорил же тебе с другой стороны икону не тереть. А ты не послушал. Разве плоха была тебе дочь первая, послушная и ласковая, которая сама добродетель?
Я перед ним, как ученик: — Хороша была.
— То-то. А теперь ты мою дочь убил. И за то я тебе страшно отомщу.
Сказал так, со стула слез, взял дохлую кошку подмышку, и пошел в ванную, и там и пропал в зеркале.
-
2020-11-19 02:47:07+00:00
Но что делать, не убивать же его из-за щетки? Пришлось отпустить.
— Теперь, — говорит он. — Закрой глаза, чтобы не увидеть, в какую я сторону пошел.
Я закрыл, оставив тоненькую совсем щелочку. Дед слез со стула, подошел к огромному моему зеркалу, стоявшему на полу, и нырнул туда внутрь, как в омут.
Рано поутру другого дня нашел я на столе черную доску, вроде иконы. Старик путин не обманул. Некий странный лик, совсем не канонического виду, был изображен на темном фоне. Чтобы разглядеть, что изображено, я подошел к окну. Из пруда, затянутого лилиями, вылезала светловолосая дева.
Я вспомнил, что он вчера мне говорил, и потер изображение. Впрочем, перед этим оделся, чтобы совсем голым видом своим не перепугать пришелицу. И сел перед зеркалом, ожидая пришествия. Никого не было, и я уж вздумал, что в этой части обещания он мне соврал, как вдруг странный звук из кухни привлек мое внимание. Я пошел туда. На карачках сидела какая-то девочка, и скоблила мне пол. Едва я вошел, она поднялась с коленок, поклонилась в ноги, и распрямилась, бросив в ведро тряпку, которой все кругом мыла. — Здравствуйте, — молвила красавица и стыдливо потупилась.
Я во все глаза глядел на неё.
Она была стройна, тонка, руса и зеленоглаза. Волосы её, заплетенные в две косы, были положены впереди на плечики.
— Как тебя зовут? — спросил.
— Как вам будет угодно, — молвила гостья.
Тут только я почувствовал, что из духовки стелился чудесный аромат.
— Что там?
— Оленья нога.
— Откуда? У меня сроду оленины не было.
— Я с собой принесла.
Она снова встала на колени, и взялась за тряпку, продолживши наводить кругом чистоту до блеска. Я ушел в комнаты, и сел писать, прерываясь разве что для завтрака, который мне хозяйка приготовила и кофе, который требовал ежечасно. Впрочем, когда она вползла драить пол в комнату, не выдержал такого его вида, и заголил подол. С беспрекословным молчанием стерпела она мои пытки и наскоки и, поблагодарив, за оказанную милость, продолжила свою работу.
Так в доме моем появилась Ундина. Стоило потереть стариковскую икону, как она приходила, и приступала к уборке, готовке, глажке, стирке, мытью всего и протирания пыли. Уж, казалось, и нечего убирать, а она с тряпочкой порхает по квартире, каждую щёлку вылижет и отполирует. Мне ничего делать не приходилось. Даже сахар в стакане размешивать. А только знай командую: кофе, цукаты, сыр. Все тут же подаст и подсластит. Соберется на кухню идти, я ей: - Стой, снимай платье. Больно красивая была, вечно мне её хотелось.
Иногда так надоест своим мельтешением с тряпкой, что я прикрикну: — Сядь уж, милая. Ничего совсем не делай.
Сядет и сидит, как истукан. Не двигаясь. И в меня смотрит.
Я ей:
— Что ж ты, как кукла застыла. Спой разве что.
Она тут же встанет, и затянет русское народное или романс какой.
Вечером постель мне стелет, и её греет. А когда лягу, все в точности выполняет, что я хочу. Хоть до самого утра мои кувырки терпит. Уходила она через зеркало, как отец её. А как появлялась - неведомо было. И никто того не знал. И она сама не знала.
Зажил я как барин. Скоро это стало надоедать, такая её приторность. Даже и поговорить с ней не о чем. Не поспорить. Во всем соглашается, и в рот мне смотрит. Стало мне скучно. Дай, думаю, с обратной стороны иконы поскребу. Как раз то, чего дед не велел делать.
Поскреб. Сел, жду. Слышу на кухне посуда бьется. Ах, черт, то за бардак? Выбежал туда, а там на стуле брюнетка сидит с причесочкой каре. — Привет, — говорит. — Я Маша. Я тут хотела компота выпить, да чашку уронила.
И расхохоталась. Это вторая его дочь была. Полная Ундине противоположность. Так и познакомились.
Эта ничего совсем не делала, а только языком трепала по всяким философским вопросам. Чашки грязные в раковину сставляла, и они там хоть целый месяц лежат, и пальцем не пошевелит. Готовить ничего совсем не умела. Зато любила всякие фильмы со мной смотреть, и постоянно меня уговаривала вместо романа.
Утром вставала не раньше полудня, и от того, что я печатал, выгоняла меня на кухню, чтобы не мешал.
-
2020-11-19 02:47:07+00:00
С некоторых пор стали пропадать у меня зубные щетки. Первый раз случилось это месяц назад. Когда я не смог поутру нигде найти, чем бы вычистить зубы. Вчера щетка еще была на месте, и я всё облазил, где бы мог её оставить случайно. На книжной полке, в коробке карандашей, в ящике с носками или на кухне. Нигде не нашел. Пришлось покупать новую. Второй раз случилось неделю назад. Опять - как сквозь землю канула. Что за чертовщина? думаю. Глянул в спальне, полез на антресоль. И даже в туалете разыскивал. Нигде нет. Наконец, в третий раз пропала позавчера. Да, что же такое!? Тут уж я не на шутку рассердился, и вспсиховал бешено. Кто же щетки таскает? Ну, думаю, я тебя, тварь, поймаю. На принцип дело пошло.
Купил на другой день новую щетку. А под вечер вырезал в наволочке две дырки, надел белый свитер и штаны, и кеды, чтобы не искать впопыхах тапочки, выстелил в ванную одеяло, и улёгся туда в засаду. А чтобы не заскучать, взял с собой телефон, и наслаждался чтением фейсбука.
Никого долгое время не было, и я уже решил, что засада моя не увенчается успехом, как вдруг уловил едва слышимые шаги, которые приближались к моей западне. Откуда и кто мог взяться в запертой квартире – мало волновало. Меня всецело поглотила страшная месть, которую я должен был обрушить на голову воришки.
Хоть глаза мои уже и привыкли в темноте, я не очень успел его разглядеть, когда он тихонько растворил дверь, и прошмыгнул в ванную. Росту он был низенького, не более метра. И весь вроде заросший волосами. Остановившись у раковины, он потянулся к стакану с щетками, и в этот-то миг я и схватил его что есть силы за шкирятник. Страшно заверещав в моих цепких руках, он для начал кокнул стакан об кафельный пол, а затем принялся выворачиваться, пытаясь укусить меня за руку. Ничего другого мне не оставалось, как шваркнуть его головой о ванну. Он всхлипнул, и затих.
Я выволок воришку в коридор, включил свет, и чуть не вскрикнул от удивления при виде этого страшилища. Было это похожее на чёрта, да только без хвоста и рогов, волосатое, свалявшееся, как валенок, метрового роста с огромной головой, мышиного цвету существо. Годков ему было по виду все двести пятьдесят. В лапах зажало оно мою щетку. Не без усилия я её выдрал. И отнес эту чебурашку в комнату и связал бечевой, которой уставлен был весь мой шкаф, а в рот заткнул свою маску – наволочку с дырками.
Едва закончил уборку в ванной, выуживая из всех щелей осколки граненого стакана, как пленник мой пришел в себя, и стал скулить. Я вернулся, включил весь свет, который у меня имелся в комнате, сел в диван, усадил страшилище на стул против, вытащил кляп и приступил к допросу.
— Пусти! — захныкал дед, страшно вращая глазами, и пытаясь развязать крепко спутанные узлы.
Я взял в руку клюшку для гольфа, имевшуюся у меня для такого случая, и угрожающе постучал по столу.
— Ты кто?
Он замолчал, тяжко вздохнул и молвил: — Путин.
Я чуть не расхохотался.
— Фамилия, что ли?
— Зачем фамилия? — он обиделся. — Существо такое. Вроде кутного. Путины мы. С маленькой буквы. Зверьки такие.
— Что же вы воруете? — спросил я строго. — Четвертую щетку у меня тащишь. — Я показал палкой его трофей, лежащий на столе.
Он грустно вздохнул:
— Такая у нас работа. Кутный, наоборот, за домом следит, вещи в хозяйстве считает. Домовитый, и польза от него. А мы – обратно, бардачим. Стучим, шумим, пугаем. Крадем, и всё по хозяйству путаем. Носки, например. Потому и путины. Что путаем.
Он заерзал, пытаясь выкрутиться из оков.
— Развяжи, а? Я тебя за то отблагодарю.
— Как же ты меня отблагодаришь? — удивился я.
— Дочку тебе пришлю.
— На что мне твоя дочка?
— Я тебя знаю, — ответило страшилище. Ты ж бобылем живешь. Будет тебе она для прислуживания. По хозяйству щи варить, белье стирать, да кровать твою греть.
Я расхохотался:
— Коли твой помет так же красив, как и ты, то мне такого добра и даром не надо.
Он обиделся.
— Ты моих дочек не видал, а хаешь. Вот, увидишь, понравится тебе, отпускать не захочешь.
Мне стало интересно.
— Как же ты мне её пришлешь?
Он рассказал. Я, понятно, ему не поверил.
-
2020-11-17 20:45:42+00:00
ИДЕАЛЬНЫЕ мужья делятся на два, примерно, вида.
Первый условно можно назвать «военно-морской офицер», и он весь из себя настоящий моряк. Все у него параллельно и перпендикулярно и ботинки всегда начищены до зеркального блеска. В доме у такого постоянно идеальный порядок, даже если жена – неряха, и все везде сваливает в кучу, потому что он встает каждый день в 6 утра, и сколько бы срача не развести, все будет снова убрано в ящички, и разложено по полочкам, или, что вероятнее всего, выброшено на помойку.
У него всегда военная выправка и грудь колесом и усы. Он выглядит молодцевато и говорит кратко и ясно и односложными предложениями, чтобы избежать недопонимания. Ни в каком деле он не будет размазывать кашу, а стукнет решительно кулаком по столу, и будет всегда стоять на своем, даже если неправ, чтобы не прослыть тряпкой. Пиво он не пьет, и вино не пьет, а пьет только водку. Но не много. Или много, но не часто. Ест он, преимущественно, мясо, жаренное на огне. В свободное от работы время он смотрит телевизор, или ходит на охоту, или прикручивает стартер к лампочке, чтобы все в доме горело и светилось.
Он может с закрытыми глазами разобрать трактор и собрать из него мотоцикл, но не станет, потому что у него есть деньги, чтобы его купить. В ресторане он не дает чаевые принципиально, но все официанты его уважают и боятся. Жену он всегда любит, и даже если поехал к любовнице, каждые два часа напишет ей «ЛЮБЛЮ, ЦЕЛУЮ», потому что так – надо. За таким мужем – как за каменной стеной, и женщины это очень любят и тянутся.
Второй тип можно условно назвать «пусик».
Внешне он разительно отличается от первого, и формами напоминает мешок с картошкой. Он где-то зарабатывает деньги и немало, но где – вытянуть из него решительно невозможно, потому что он всегда темнит, и ничего не говорит, пугливо озираясь, а если говорит – то с недомолвкам и экивоками. Жену он всегда боготворит, и потому она может ему изменять с кем попало, не боясь быть задушенной ревнивцем.
Он всегда носит очки, даже когда не читает финансовую газету и правительственные отчеты. У него зеленый цвет лица, жидкие волосы и одышка. Он мало говорит из осторожности, и в компании друзей чаще всего совершенно незаметен, так, что если спросить их, как он выглядит, они надолго задумаются, и не ответят. В сексе он быстро устает, и обыкновенно просит, чтобы его крепко поколотили. В отличие от первого типа, в кровати он часто поворачивается к супруге задом.
Все остальные мужики, которые в эти два вида не попадают, они обычно называются мудаками, и жен у них нет. Потому что лучше быть любовницей у первых двух, чем за такого пойти, прости Господи…
-
2020-11-16 15:40:22+00:00
Чтобы было понятно, как тут все устроено.
Вся Америка протянулась от одного океана — Тихого до — Атлантического и представляет из себя как бы квадрат, в середине которого живет не очень много народу. Потому, что люди не дураки, и всегда хотели бы жить на океане, где зимой тепло, а летом прохладно.
На океан можно приехать в кабриолете, кушать крабов и семушку, пить шампанское, смотреть на закат и целоваться с шикарной блондинкой. А в середине Америке чего? Ничего. Картофельные поля, грязный трактор, и обломки сарая, которые сюда занесло смерчем из Канзаса вместе с Дороти и ее песиком, после чего они пошли в Изумрудный Город.
Посередине этого поля сидит Простой Человек, который никогда в своей жизни не ходил на выборы и не голосовал, потому что нахуя ему ваши выборы? С двумя одинаковыми кандидатами, которые говорят слова, половину которых он даже не понимает?
Если Простой Человек вдруг по какой-то причине ходил голосовать, то надевал старый костюм, в котором еще хоронили его деда в Первую Мировую, и ехал на тракторе в райцентр, где из двух одинаковых кандидатов выбирал первого попавшегося, ставил крестик и, плюнув в бюллютень со словами: «Чума на оба ваших дома!», кидал его в урну.
Но чаще всего Простому Человеку на выборы было глубоко насрать, он копал свое поле на тракторе двадцать часов в сутки, семь дней в неделю, жарил свой бекон с фасолью, пил шмурдяк из кукурузы и был вполне счастлив такой жизнью без всяких выборов, пока вдруг в один прекрасный день в его жизни не приключилось два знаменательных события.
Первое — в космос запустили ракету и на его хуторе появился наконец-то интернет, и второе — на выборах в президенты США нарисовался кандидат, предельно понятный Простому Человеку. «Как же долго я тебя ждал!!» — написал Простой Человек в интернете, получил тысячу лайков и сотню репостов, расплакался от счастья, и понял, что теперь-то он может высказать все, что думает о правительстве в Вашингтоне и ценах на дизель для своего трактора. На другой день Простого Человека везде забанили, но теперь его было уже не остановить...
-
2020-11-15 11:52:35+00:00
Всю землю в Украине надо национализировать и раздать простым украинцам. Посчитать сколько квадратных метров, сколько граждан, и поделить одно на другое. У каждого украинца будет свой клаптик земли. И он может построить на нем себе хату.
А если не хочет построить, а хочет пить шмурдяк, то может продать свой клаптик другому украинцу. Другой украинец купит два клаптика и станет выращивать буряк для борща.
А если не хочет выращивать буряк, а хочет пить горилку, то он может продать свою землю другому украинцу. Другой украинец купит несколько десятков участков и построит на них теплицы, и посадит огурцы. И потом будет солить их. Чтобы пить с ними выборову.
А если он не хочет солить огурцы, то продаст землю другому украинцу и уедет в Варшаву.
Другой украинец купит несколько сотен участков и построит на них свиноферму. И будет выращивать порося, чтобы делать сало.
А если он не хочет сало, то продаст все это Коломойскому, и уедет в Лондон.
А Коломойский страшно захохочет и продаст всю украинскую землю китайцам, и китайцы завезут негров из Африки, и негры будут выращивать рис.
И тогда терпение украинского народа лопнет, и он выйдет на майдан, и скажет «ГЕТЬ!» и власть примет новый закон, что все опять отменяется, и земля снова принадлежит простому украинскому народу.
И опять посчитают, сколько квадратных метров, сколько граждан, и поделят одно на другое. И у каждого украинца опять будет свой клаптик земли. И он может построить на нем себе хату...
-
2020-11-15 01:25:42+00:00
Некоторые писатели встречаются со своими читателями в книжных магазинах, или в кафе, и за кружкой чая беседуют с ними, и подписывают им свои книжки. Смысл таких встреч туманен. Видимо, подразумевается, что читатели должны убедиться, что книжку сочинил не робот, а человеческий эмбрион. И потрогать его руками, что настоящий.
На самом деле встречаются они, понятно, для другого. Чтобы туда пришла молодая красивая девушка, а писатель очаровал её, отвел домой и растлил. Но это особо не афишируется.
Но вообще гениальный писатель в силу особой одарённости и оригинальности должен встречаться со своей аудиторией в каком-то другом месте, совершенно для этого не приспособленном. Например, в магазине икея.
Положим, он пишет объявление, что в зале полотенец 13 ноября сего года пройдет литературная встреча, и желающие могут туда прийти.
И к одиннадцати и начинает подтягиваться всякая богемная аристократическая публика, и кучковаться. И выглядит всё это очень необычно.
Потому, что кругом ходят жирные усатые мужики в кожаных куртках и в трениках с рулетками, и всё замеряют, чтобы кухня поместилась в проём, и выбирают смесители, и спорят с супругами насчет столешницы, а тут вдруг — дамы в манто и нервные юноши в хипстерских макинтошах. И все без корзинок, что очень подозрительно. И это страшно диссонирует. И аристократы изучают мужика в трениках в монокль, как Дарвин червяка.
И выходит писатель с томиком, и кашляет в свой шарфик, и надевает очки, и начинает читать свои рассказики, и все смеются, но недолго. Потому что прибегает менеджер, и начинает выяснять, что тут происходит, граждане? И над менеджером тоже все смеются, и смотрят на него, как на червяка. А потом приходит охрана, и куда-то уводит писателя, и все кричат: «позор!» и расходятся.
А на следующий день в соцсетях пишут, и тиражируют, и делают миллион репостов, что либеральный магазин икея оказался фашистской сволочью, и сорвал литературный утренник выдающегося начинающего писателя. И ничего в нём больше не покупайте, как в ив роше, которое прогнулась под чекистами.
И магазин икея страшно переживает и выпускает пресс-релиз, и пишет, что это недоразумение, но никто им не верит. И приезжает из Голландии генеральный директор и даёт всем нагоняй, и учит толерантности и свободомыслию, как в Европе. И объясняет, что в Амстердаме в магазине икея можно даже лежать на кровати и ебаться, и никто тебе слова не скажет, потому что демократия.
И чтобы искупить и загладить, теперь в икее раз в год проводятся икеевские чтения, куда приглашают молодых авторов. А отдел полотенец переоборудован в небольшую библиотеку, где можно удобно усесться в кресло всего за 3999 рублей, включить торшер за 2999 рублей, накрыть колени пледом за 1999 рублей, и приобщаться великой всемирной литературе.
Но только настоящие гениальные писатели больше в эти игры не играют, а собирают своих читателей в магазине пятерочка. В молочном отделе.
-
2020-11-12 23:26:42+00:00
Некоторые писатели встречаются со своими читателями в книжных магазинах, или в кафе, и за кружкой чая беседуют с ними, и подписывают им свои книжки. Смысл таких встреч туманен. Видимо, подразумевается, что читатели должны убедиться, что книжку сочинил не робот, а человеческий эмбрион. И потрогать его руками, что настоящий.
На самом деле встречаются они, понятно, для другого. Чтобы туда пришла молодая красивая девушка, а писатель очаровал её, отвел домой и растлил. Но это особо не афишируется.
Но вообще гениальный писатель в силу особой одарённости и оригинальности должен встречаться со своей аудиторией в каком-то другом месте, совершенно для этого не приспособленном. Например, в магазине икея.
Положим, он пишет объявление, что в зале полотенец 13 ноября сего года пройдет литературная встреча, и желающие могут туда прийти.
И к одиннадцати и начинает подтягиваться всякая богемная аристократическая публика, и кучковаться. И выглядит всё это очень необычно.
Потому, что кругом ходят жирные усатые мужики в кожаных куртках и в трениках с рулетками, и всё замеряют, чтобы кухня поместилась в проём, и выбирают смесители, и спорят с супругами насчет столешницы, а тут вдруг — дамы в манто и нервные юноши в хипстерских макинтошах. И все без корзинок, что очень подозрительно. И это страшно диссонирует. И аристократы изучают мужика в трениках в монокль, как Дарвин червяка.
И выходит писатель с томиком, и кашляет в свой шарфик, и надевает очки, и начинает читать свои рассказики, и все смеются, но недолго. Потому что прибегает менеджер, и начинает выяснять, что тут происходит, граждане? И над менеджером тоже все смеются, и смотрят на него, как на червяка. А потом приходит охрана, и куда-то уводит писателя, и все кричат: «позор!» и расходятся.
А на следующий день в соцсетях пишут, и тиражируют, и делают миллион репостов, что либеральный магазин икея оказался фашистской сволочью, и сорвал литературный утренник выдающегося начинающего писателя. И ничего в нём больше не покупайте, как в ив роше, которое прогнулась под чекистами.
И магазин икея страшно переживает и выпускает пресс-релиз, и пишет, что это недоразумение, но никто им не верит. И приезжает из Голландии генеральный директор и даёт всем нагоняй, и учит толерантности и свободомыслию, как в Европе. И объясняет, что в Амстердаме в магазине икея можно даже лежать на кровати и ебаться, и никто тебе слова не скажет, потому что демократия.
И чтобы искупить и загладить, теперь в икее раз в год проводятся икеевские чтения, куда приглашают молодых авторов. А отдел полотенец переоборудован в небольшую библиотеку, где можно удобно усесться в кресло всего за 3999 рублей, включить торшер за 2999 рублей, накрыть колени пледом за 1999 рублей, и приобщаться великой всемирной литературе.
Но только настоящие гениальные писатели больше в эти игры не играют, а собирают своих читателей в магазине пятерочка. В молочном отделе.
-
2020-11-11 08:24:34+00:00
Он встрепенулся, как будто проснувшись, и замер, позволяя ей благодарить себя поцелуями. К утру они оба заснули. Она засмеялась во сне от того, что он чертил на ее спине пальцем математические формулы.
— Щекотно.
— Пошли сегодня в зоопарк? — он поцеловал ее в шею.
— Хорошо.
Было воскресенье. Они сделали вместе завтрак, гуляли целый день, сходили в магазин, где он купил ей два подсолнуха, и посмотрели фильм. На другой день она приехала к нему с работы, а через два месяца уволилась: им нужно было собираться в Калифорнию, потому что он получил должность в университете, и брал ее теперь с собой...
-
2020-11-11 08:24:34+00:00
От одной женщины муж ушел. Она села на кухне, и смотрела себе в стенку три дня подряд. И ничего не делала, только спички ломала. И потом она подумала, что ей надо куда-то пойти, куда-нибудь, потому что если просто так сидеть — то все внутри лопнет, как винный бокал, если его сжать пальцами, и она этими осколками порежется. И она, встала, покачиваясь, и пошла. И женщина ходила по улицам, где были люди, и иногда ей становилось так плохо, что она садилась на корточки, и люди спрашивали, все ли у нее в порядке? И она кивала головой и выпрямлялась. И когда уже наступил вечер, она, испугавшись идти в пустой дом, набралась смелости и подошла у метро к какому-то оливковому мужчине. И она сказала ему тоненьким, жалостливым голосочком:
— Мужчина, вы не могли бы пригласить меня к себе?
И он дико посмотрел на нее, в недоумении, отстранившись. Она, ужаснувшись своему поступку, совсем задрожала и отворотилась. Вдруг мужчина вспомнил, что жена его теперь в отъезде, и взял женщину за рукав.
— Хорошо, — проговорил он. — Пошли.
Они ехали на какую-то дальнюю станцию в непустом совсем метро, и она с ужасом смотрела на немилого избавителя снизу вверх, и думала, что она совершает какой-то страшный грех по отношению к своему пропавшему из жизни мужу, потому что не мог же он уйти насовсем? И она глядела на лоснящийся подбородок мужика, на отворот его пиджака, на сорочку, которую теперь придется гладить, и думала, что ей нужно будет привыкать к этому виду, к этому новому запаху, и она представила себе, как поцелует его в подбородок, и ее пустой желудок свело страшным спазмом, и женщину вытошнило. И мужик, дернувшись от нее, как от прокаженной, дико зашептал:
— Ты наркоманка, что ли?
— Нет. Я бухгалтер.
Кто-то дал ей салфетки, кто-то уступил место. У оливкового мужика спросили, его ли это девушка? и он, скривившись, процедил, что — «нет, конечно», и вышел на несвоей остановке.
Эта женщина доехала до конечной, потом пересела на обратный поезд, чтобы тащиться в пустой свой дом. Всю дорогу на нее пялился выпуклым птичьим взглядом мужчина, сидевший против: в долгополом пальто и с иссия черной бородой. Когда она встала на своей остановке, он подскочил и поклонился:
— Художник Петров Всеволод, — представился похожий на ворону человек. — Маша, бухгалтер, — ответила она, и подумала, что это было бы даже, наверное, лучше. Он всю дорогу до мастерской рассказывал, что следил за ней еще из того вагона, где ей стало плохо, и видал, как ее мужчина от нее открестился, и как это было мерзко. А она ответила, что это не ее мужчина, а так, и оперлась на его локоть.
В мастерской было пятьдесят, примерно, картин, и только одна кровать, и женщина подумала: «ну, значит, так тому и быть». И они выпили бутылку вина из граненых стаканов, и она сказала, что ей надо покурить, и вышла на лестницу с сигаретой, где на ступеньках стоял какой-то мужчина, что-то чертивший на стене карандашом. И он немного испугался, что женщина подошла тихо к нему, заглядывая через плечо, и уронил свою сигарету и легко рассмеялся:
— Это нестандартный анализ. Правда, необычно?
— Вы математик, что ли? — спросила она, и подивилась этому сходству: парень был вылитый ее муж, только примерно на семь лет младше.
— Ну, да, — ответил он. — Смотри, какая форма функции?
— Я ничего не понимаю, — улыбнулась она ему. И прислонилась головой в плечо. Они выкурили еще по три сигареты, и он позвал ее к себе.
— Я не могу, — она дернулась, как в птичьей клетке, — я пришла в гости.
Они потушили окурки об Х и Y. Внизу хлопнула пружина парадной, разрезав затянувшуюся паузу:
— Погоди. — Женщина отворили дверь мастерской, быстро прошла к своей куртке и сумке, чтобы не слышать это пение из ванной, где плескался в предвкушении художник Петров Всеволод, и тихо затворила двери.
Они пили на кухне черный листовой чай с молоком, и болтали о всякой всячине, перебивая друг друга, и он постелил ей в другой комнате, и Маша лежала целый час, думая о предстоящей, как ей казалось, измене. Потом встала, сняла футболку и трусики и вошла к нему, просочившись ночной прохладой под тонкое одеяло.
-
2020-11-11 03:02:41+00:00
Сегодня отправил последнюю посылку с книгами, заказанными по крауфандингу. Теперь могу принимать заказы по индивидуальным рассылкам.
Стоит сборник рассказов «От одной женщины муж ушел» — $20.
Если есть желающие в Bay Area и East Bay — могу привезти лично, если будет несколько заказов поблизости, например, в Сан-Хосе. По цене доставки: самая дешевая доставка в Россию/Украину/СНГ — $26 плюс конверт, то есть обойдется такая книга недешево — $50. Но зато она будет с бонусами: автографом и двумя открытками моего собственного изготовления с портретами бывшего президента США МакДональда Трампа!
Доставка по США $5. Все, кто желает купить — пишите в личку.
-
2020-11-11 02:55:56+00:00
Третий человек у нас выбросился из окна. Кругом паника. Люди собирают чемоданы и уезжают. На мексиканской границе многокилометровые пробки. Ходят слухи, что сторонники Байдена будут расстреливать беженцев из крупнокалиберных пулеметов. В магазине закончилась туалетная бумага, спички и одноразовые вилки. Продажа алкоголя приостановлена до особого распоряжения. 911 не работает. Рядом горит дом. На низкой высоте барражируют вертолеты. Канада закрыла границу. BLM чистит оружие и готовит Ночь длинных ножей против всех, кто голосовал за Трампа. Меланья бежала в Сингапур, Иванка готовит документы на ПМЖ в ЮАР. Колхозники из Техаса и Аризоны массово топятся в Тихом океане. С первого января Америка официально переходит на социализм, а я перехожу на нелегальное положение. До связи. Бульк...
-
2020-11-11 02:55:20+00:00
Мне, честно говоря, не совсем приятно, хотя и понятно, почему президентов США меряют вредом или пользой, наносимой путинскому режиму, Ирану, Китаю или еще кому-нибудь. Извините, но роль личности а истории не определяется через отношение к своим политическим противникам или союзникам. Что, Сталин был плох тем, что дружил с Гитлером? А когда он вдруг стал его врагом, то гулаг, голодомор и коллективизацию теперь можно вычеркивать?
При всей моей ненависти к Путину и его режиму, я не любил Трампа не потому, что он никогда не критиковал Путина, а потому что он не соответствовал образу президента США, такому, каким я себе его представлял: галантного и элегантного джентльмена, искуссного политика — в своей работе, мастера компромисса, не позволяющего себе хамских, нелепых и диких выходох.
Эпатаж допустим в мастерской художника, но неприемлем в конторе адвоката. Писатель может быть невежественным скотом, алкоголиком и наркоманом, черпая свое вдохновение в излишествах и пороках, но дантист таким быть не может.
Президент задает стиль своим поведением, ему нужно постоянно держать себя в руках, сохраняя лицо в самых непростых ситуациях. Президент должен быть элегантен и мудр. Он должен понимать, что любое политическое решение имеет своих как сторонников, так и противников, и не может приниматься с кондачка. Президент должен рассчитывать эффект от своих действий далеко вперед, и это дается опытом длительной политической борьбы, непростых дискуссий, а не приходит с упражнениями в твиттере, где ты нажатием одной кнопки банишь всех несогласных.
Главная задача президента — не навредить, сохраняя хрупкий баланс в мире, где множество политических сил, почище маккиавелиевских, разыгрывают свои хитроумные гамбиты. И речь не только о мировых политических силах, но и прежде всего о США, которые получают в наследство от предыдущего президента общество, расколотое до самого основания.
В этом, кстати, вина не только Трампа, но и самого технического прогресса: социальные сети позволили любой домохозяйке из провинции не только иметь собственное мнение, но и отстаивать его в соответствии со своими пристрастиями и темпераментом.
Вот, почему я не любил Дональда Трампа...
-
2020-11-04 22:27:52+00:00
Обратил внимание, что сильнее всего за Трампа переживают в Канаде, Украине и еще одна категория. Ну, второе — понятно. Нахуя ей в Жмеринке масоны, сорос с ротшильдами и рептилоиды с 5G? Тем более, когда у нее на кухне первый федеральный сутками без перерыва весело хрюкает, а там — «байден чмо, и победа будет за нами». Это понятно. Другое дело — Канада.
В Канаде главный аргумент — социализм, гори оно пропадом, мы тут с Трюдо намыкались вашего большевизма, спасибо не надо, и «зато он помог Израилю», хотя Израилю он так же помог, как ослиный хуй — при гемморое, и какого рожна ты тогда в Канаде нам с дивана командуешь, если у тебя Израиль с другой стороны планеты?
Но это тоже почти понятно.
Но есть еще одна категория — мыслителей планетарного совершенно масштаба, такие большие умы, глыбищи калибра Солженицина или Достоевского. Не меньше. Тоже русские писатели. С самым лучшим в мире советским образованием. Как у тех, двоих, национальный вопрос без конца зудел и чесался, так у этих теперь — расовый.
Аж страшно смотреть, как они мучаются. Голову руками зажали, и раскачиваются на табуретке со стоном: Гибель Европы, конец всякого миропорядка, нибелунги со Шпленгером и последний полет Валькирии! Конец всему! Теперь не мы вершители судеб, чистокровные англо-саксы только что с Бердичева, а какая-то, прости господи, Грета, Черный нОркоман и нейтрально-гендерные туалеты, куда теперь нас всех поведут под конвоем!
Мне за этих, последних, страшнее всего, такая у них эсхатологическая трагедия.
-
2020-11-04 22:26:15+00:00
Русский мужик, электрик, выиграл гринкарту сто лет назад, обожает Путина, топит за Трампа, конечно же, а за кого же еще, весь в пистолетах, на работу не поехал, боится, ожидает погромов блм. Спрашиваем:
— Ты голосовал?
— Нет.
У нас глаза – на лоб.
— А почему?
— Не знаю. А зачем? Кто я такой? Мой голос ничего не решает. Там, наверху, сами разберутся.
И такая херня со многими стронниками Трампа.
Чувак за Трампа еще с прошлого раза. Раш Лимбо не выключает.
«Голосовать пойдешь?»
«Нет, конечно. Нахера мне это надо?»
Еще один.
— Ты голосовать будешь?
— Нет. Я в Москве не голосовал, а тут и подавно.
И такая петрушка — сплошь и рядом. Топят за своего кандидата, рубаху на груди рвут, но на выборы не ходят принципиально. Почему? Потому что советская власть приучила: я никто, и зовут меня никак, я маленький человек, винтик в машине, без меня там, наверху, разберутся.
-
2020-11-04 22:23:48+00:00
“Raised From The Dead”. Canvas, oil, acrylic. 50/60 cm. 2020.
Холст написан только 4 цветами + золото
Отложено.
Фото Йолета Орёл
-
2020-11-04 22:17:03+00:00
Русскоязычная Америка готовится к погромам. Инструкция для англоязычного персонала, как отвечать непрошенным гостям. На окнах и дверях — фанера.
-
2020-11-01 00:58:43+00:00
— А стул еще продаётся?
— Да. Пока не продан.
— Как здорово! А те пять фотографий, они соответствуют действительности?
— Да, это фотографии стула. К сожалению, на Авито можно только 5 фотографий выложить.
— А можно его сфотографировать в других ракурсах?
— Дарья, здравствуйте. Вообще, это обычный икеевский стул. Он там стоит полторы. А у меня – б/у. Поэтому – пятьсот рублей. А в каких ракурсах вам нужны фотографии?
— Здравствуйте. Я хотела бы, чтобы вы его перевернули, и сверху сфотографировали. И можно еще фотографии сзади?
— А зачем сзади, Дарья? Вы хотите увидеть, не разошлись ли у него ножки? Но нет. Стул крепкий, и всё там в отличном состоянии. Все болты и гайки и прочее. Впрочем, вот, вам – фотографии. Как просили.
— Спасибо большое! Можете называть меня Дашей!
— Даша. Привет. Так, что там со стулом? А то тут уже другие покупатели хотят его купить.
— Привет, Антон! Пожалуйста, не продавайте ваш стул никому! Это мой самый любимый стул, о котором я мечтала всю жизнь! Я всегда хотела иметь такой стул, чтобы, сидя на нём, писать рассказы и поэмы. Этот стул я поставлю посередине комнаты, возьму на руки кота, карандаш и тетрадку, заберусь на него с ногами, накрою плечи пледом, буду смотреть в окно, на снег, и думать о бесконечности.
— Даша, привет. Вы писательница?
— Привет. Можно и так сказать. Я пытаюсь выразить в своих текстах все несовершенство этого больного и страшного мира.
— Даша, ну, так, приходите, посмотрите на этот стул, если он вам так дорог. Можете на нём посидеть, покачаться.
— Знаете, Антон, а вы забавный. Но, видите ли, я не люблю грязи. И хотя я много в этой жизни повидала, и многого претерпела, но я стараюсь оставаться чистой.
— Да, Даша, привет. Я вас понимаю. Но я совсем не хотел вас обидеть. Я лишь просто хотел напомнить, что наше общение началось со стула, который я еще пока продаю.
— Гм. Я не знаю, что вам на это ответить, Антон. У меня сейчас страшная депрессия, и я не в духе. Давайте, может быть, возьмем паузу?
— Дарья, привет. Вы стул будете покупать?
— Какой стул?
— Ок. Извините за беспокойство.
— Милый, милый мой Антоша! Пожалуйста, простите меня, Бога ради! Я совсем, совсем не хотела вас обидеть! Ну что мне сделать, чтобы вы меня простили?! Встать на колени? Выброситься из окна? Я измучена этой неопределенностью. Я страдаю, как может страдать только женщина. Я прошу у Вас милосердия, милый мой, дорогой Антоша. Пожалуйста. Ну, напишите мне, что вы не сердитесь. Что простили глупую, взбалмошную Дашу. Пожалуйста.
— Да, Дарья, я вас простил. Все нормально.
— И это всё? Это всё, на что вы способны? Женщина упала перед вами на колени, валяется у ваших ног, умоляет вас, а вы отделываетесь двумя строчками? Господи, что за время? Где благородство, рыцарство, честь достоинство? Все утеряно, и безвозвратно.
— Дарья, привет. Вы стул покупаете?
— Идите Вы к чёрту, Антон. И Вы, и Ваши стулья.