-
2022-01-19 08:51:38+00:00
а
-
2022-01-19 08:51:33+00:00
Тов. тов. СТАЛИНУ
МОЛОТОВУ
ВОРОШИЛОВУ
КАГАНОВИЧУ
В ноябре месяце 1937 года в Москве, в значительном количестве школ среди пионеров распространились слухи, что на пионерских галстуках, якобы, выткана фашистская свастика, а на зажимах к пионерским галстукам имеются инициалы «Т» и «З», что означает «Троцкий» и «Зиновьев».
Это послужило причиной к тому, что пионеры в массовом порядке начали снимать пионерские галстуки и зажимы.
Такие же факты снятия пионерских галстуков и зажимов к ним отмечены в Ленинграде, в пионер-лагере «Артек», а также во многих городских и сельских школах Крыма.
Произведенной проверкой установлено, что ни на пионерских галстуках, ни на зажимах к ним нет ни знаков фашистской свастики ни указанных инициалов.
Одновременно установлено, что первоисточником распространения провокационных слухов среди школьников в гор.Москва, является ученик 5 класса 350-ой школы КОСОВОЙ Борис, 13 лет.
При расследовании оказалось, что КОСОВОЙ Б. 13 ноября 1937г. приехал из г.Ленинграда, где он учился в 17 школе. В этой школе пионер вожатая КОЧКИНА Мария 10 ноября предложила всем пионерам школы снять зажимы к галстукам, так как на них, якобы, имеется фашистская свастика. Указания об изъятии зажимов КОЧКИНА получила от работников пионеротдела РК ВЛКСМ.
Дальнейшим расследованием установлено, что в Ленинграде изъятие зажимов к пионергалстукам было проведено по распоряжению секретарей Ленинградского Обкома ВЛКСМ т.т. АВДЕЕВОЙ и ЛЮБИНА. АВДЕЕВА И ЛЮБИН это указание отдали на основании полученных ими сообщений от зав. отделом пионеров ЦК ВЛКСМ ВОЛОКОВОЙ 28-29 октября с/г. во время их пребывания в Москве и затем повторного предложения инструктора ЦК ВЛКСМ т.АНДРЕЕВА.
Расследование случаев изъятия зажимов к пионерским галстукам в Крыму выявило, что такое указание дали заместитель заведующего отделом пионеров ЦК ВЛКСМ ИВАНОВ и инструктор того же отдела ГОРЛИНСКИЙ. когда они 6-7 ноября 1937г. были в пионер-лагере «Артек». Предложение ИВАНОВА и ГОРЛИНСКОГО затем через пионер вожатых распространились и по другим городам Крыма.
Таким образом установлено, что указание об изъятии пионерских галстуков и зажимов к ним исходят от работников ЦК ВЛКСМ ВОЛКОВОЙ, ИВАНОВА, АНДРЕЕВА и ГОРЛИНСКОГО.
ЗАМ. НАРОДНОГО КОМИССАРА
ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР - КОМКОР /ФРИНОВСКИЙ/
Центральный архив ФСБ. Ф. 3. ОП. 4. Д. 79. Л. 399–401.
P.S.
По результатам расследования многие были осуждены к различным срокам, а двое расстреляны: сам Фриновский, который и выявил весь этот заговор, и Любин. Последний прославился тем, что составляя донос на товарищей, внес в списки подозрительных и самого себя.
-
2022-01-11 08:33:16+00:00
После сих страшных попоек мы стали лечиться елецкими домашними бальзамами и пирогами и три дня отдыхали, восстанавливая наше здоровье.
Шкаликов спешил быть под знамена Кавказского корпуса генерала Паскевича, но так прогулял полк, что и подумать было страшно; армия давно уж выступила. Единственным его оправданием было наводнение, в которое он вел себя как герой, и где заслужил награды, не меньшие, чем на полях сражений. Мы решили присоединиться к Сержу. Я желал ехать на войну скорее путешественником, жаждущим писать красоты Азии, нежели солдатом, князь же хотел воевать турок скорее от скуки и лени, его обуревавших.
Решив, что война без нас не начнется, мы договорились ехать в армию вместе одним маршрутом; из Петербурга – в Москву, оттуда на Калугу, Белев, Курск, Воронеж, и далее по тифлисской военной дороге через горные вершины в самое сердце Кавказа. Положили, что князь отправится на коляске, запряженной шестериком, а мы – верхом, а буде устанем – всегда сможем перебраться в его вместительный экипаж. И я, и Шкаликов решились ехать без человека, тем более, что мой Ванька пропал в потопе, а Шкаликову недосуг было брать отдельную коляску. Андрей Генрихович Доломанский уверил нас, что мы всегда можем располагать его Кузькой.
К а к б ы л а у с т р о е н а к о л я с к а к н я з я.
О, это была чудная рессорная повозка. Элегантный экипаж, выкрашенный в лазоревые цвета, снабженный всем необходимым для дороги. Карета была целым произведением искусства, и повозкой и домом и трактиром и спальней; она всем была хороша; тут был и погребок со льдом, и туалет, и кухня и постеля, и ломберный столик с десятками колод, и библиотека, и кабинет. Были в повозке ружья для охоты, вертела для куропаток, котлы для каш. В княжеской карете был дорожный шкаф, включавший в себя принадлежности туалета, барометры, пистолеты, зрительную трубу, библиотеку, складные удочки для ужения рыбы, бокалы, сигары, табакерки, флаконы, склянки, лекарства. Делал ее известный немецкий футлярщик Ширвиндт.
Князь всем с удовольствием показывал свой шкаф, и каждого из нас просил его отпереть. Мы же, зная, что замок шкафа с секретом, натурально, отпереть отказывались. Андрей Генрихович на это говорил с благородной гордостью:
— А я отопру.
И отпирал.
Мы могли ехать, и выпивая и закусывая...
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
Верные движению Нашего сердца и душевной Присяге, Мы принуждены оградить Османских христиан, и уповаем в сем на помощь и милосердие Всевышнего. Сего ради, при твердой надежде на храброе наше воинство, благоволили мы обратиться к силе Нашего оружия и выступить немедля и проч...
Также присовокупляем перечень обид от Порты нашему Отечеству.
Как-то,
1) ущемление Османских христиан,
2) попрание законов Всероссийских,
3) произвол против христиан Балканских - греческих, сербских, боснийских, македонских, болгарских, албанских и проч.,
4) поругание святынь Русских, а именно - перенос некоторых бронзовых статуй,
5) покушение на христианских армян,
и проч.
Призывая благословение Божие на доблестные войска Наши, Мы повелеваем им теперь вступить в пределы Турции, во уверение чего сей Манифест собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили.
В С.-Петербурге 12-го сентября 18.. года.».
Меж тем наш кутеж, во всех отношениях приятный, затянулся без малого на две недели, и остановиться нам не было уже никакой возможности.
Гуляли на княжеские. Деньгами он сыпал направо и налево, поведав нам, каким хитрым образом взял ассигнации. Управляющий подмосковным его имением (в пять тысяч душ) все не слал денег. Князь, устав ждать, поехал в свою деревню сам, чтобы убедить крестьян своих разом внести ему годовой оброк. При этом божился им, что этот взнос деньгами будет последний, а что с будущего года они станут уплачивать барину все повинности одной только поставкою клюквы.
— Денег у меня раньше было — только куры не клевали, — рассказывал князь.
— На что я их не тратил. Вот послушайте. Был я раз в Андреевской церкви, на Васильевском, на обедне. По окончании службы подносят мне просвиру.
Я вглядываюсь в служку, да вдруг вскрикиваю:
— Ах, каналья! Федька, ты это?!
Оказалось – мой беглый холоп. Он мне – в ноги.
Стал плакаться:
— Не погубите, Ваша Светлость! Буду вечно за Вас богу молиться!
Я его поднял, отряхнул. Ладно, уж. Дело прошлое. Рассказывай, мол, как ты тут?
— Да, вот уже три года, служу церковным. Перебиваюсь помаленьку.
А этот Федька меня с детства учил читать, был при мне вместо француза. Ну, думаю, надо бы ему оказать свое покровительство и помощь.
Взял его с собой в дом, посадил в кресла. Думаю, куда бы тебя пристроить?
— Ладно, — говорю, — я о тебе похлопочу. В какую же должность тебя определить? Разве в соборные дьячки? Хочешь быть в Казанском соборе дьяком?
— Э, нет, Ваша Светлость, — спорит со мной Федька, — какой из меня теперь дьяк? Я теперь глухой, слепой, да глупый стал, в хоре петь – не могу, вижу плохо, едва печатное разбираю, придумай мне какую другую службу.
— Куда же тебя приткнуть?
— Я уж и не знаю, сам придумай.
— Трудную, брат, ты мне задал задачу, — сказал я ему, — а приходи ко мне завтра, авось что-нибудь придумаю.
Ясно дело, назавтра я ему ничего и не придумал, да и некогда было – карты, выпивка, да бабы – только и было у меня на уме.
На другой день, проснувшись после обеда, узнаю, что мой Федька меня давно в прихожей дожидается.
Делать нечего, велел его позвать.
— Ну, Федька, - говорю ему, — нашел я для тебя отличную должность.
— Вот спасибо, Ваше Сиятельство, дай Бог Вам здоровья. А что за служба?
— Знаешь, старина, Исаакиевскую площадь?
— Как не знать.
— Видал на ней монумент императора Петра Великого?
— Видал.
— Ну, так сходи же теперь, погляди, стоит ли он на месте, и тотчас мне доложи.
Федька потащился на площадь, и в точности исполнил мое приказание.
— Ну, что?
— Стоит, Ваша Светлость.
— Хорошо стоит?
— Куда как хорошо.
— Ну и славно. Ты, брат, за ним каждое утро наблюдай и мне докладывай. А я тебе за ту службу буду платить 50 рублей ассигнациями. Теперь ступай домой, и больше мне на досаждай.
Федька мой поклонился, и убыл. И с той поры каждый день ходил к Фальконетову памятнику, проверять, стоит ли он на месте, и об том мне доносил; до самой своей смерти исполняя эту обязанность. Рассказ этот чрезвычайно нас рассмешил, и мы снова наполнили наши чарки. Так мы кутили и играли, пока совсем нам стало невмоготу.
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
Доломанский распрощался со своими секундантами и уговорил меня с Лобсом пересесть к нему в экипаж. Мы так и сделали, и втроем отправились в ресторацию Малькони, где продолжили наше знакомство откупоренными во льду бутылками и отверстыми объятьями, и где проболтали до самого утра о всяких приятных пустяках...
Князь Андрей Генрихович Доломанский, с кем судьба свела меня при таких странных обстоятельствах, происходил из старинного дворянства, и всего только одной строчкой помянутый в летописи, тщеславился таким своим знатным родом со всевозможным добродушием. Вместе с тем к людям не своего круга чванливость и высокомерие его не имело границ; оно было развито до мелочности, до последних пределов. Некогда он служил, и принимал живейшее участие в компании 1812 года. Теперь, ушедший в отставку, бросил он службу, да занялся рифмой: жил уединенно барином в своем Петербургском имении и писал оттуда иногда в альманахи прозу под известным широкой публике псевдонимом. Теперь прибыл он в столицу, дабы участвовать в турецкой компании, да был пленен наводнением у своей двоюродной родни.
Вот кто таков был князь Доломанский. Андрей Генрихович стоял невозмутимо на балконе и курил трубку, так как будто бы кругом него ничего не происходило; как будто не было ни бури, ни ветра, ни наводнения. Его домочадцы уверили нас, что князь так и провел весь день на балконе: в домашних штиблетах и шлафроке; ему никак не хотелось показывать близким, что надлежит страшиться буйства природы. Его спокойствие всех обмануло; спасение пришло на военном катере под командованием поручика Шкаликова. Мы сняли из дома всех его домашних: тещу Софью Петровну Елецкую, супруга ее – Ивана Игнатьевича Елецкого, да десяток слуг. Один только столетний сторож никуда не желал плыть и остался присматривать за господским домом.
Я представил князю Сержа, рифму коего он уже слышал и сильно ее хвалил, и мы, уединившись на носу, и откупорив бутылку хереса, много и горячо заговорили о литературе, которая задирала нас всех троих за живое.
Лодка отправилась на Литейную гауптвахту. Оттуда мы поплыли на север, на Петроградскую сторону, и там, найдя сухую землю и лошадей, решили ехать всем кагалом на Выборгскую сторону. Там, за Малой Невкой, на даче Елецких мы могли бы обсушиться. Караул Шкаликова закончился, и он был свободен. Меж тем, волны на Неве совсем уже улеглись, вышло солнце, потоп стал убывать, и вода всюду опускалась. Было ½ пятого.
На другой день по случаю чудесного нашего избавления в доме Елецких был дан фейерверк, весь день играла музыка, и весь день раздавали милостыню деньгами и провизией пострадавшим от наводнения. Дача Елецких вмещали в себе редкое собрание картин и богатую библиотеку, которую я принялся изучать со страстию библиофила, да Андрей Генрихович оторвал меня от сего приятного занятия, и потащил вместе с Сержем в один вертеп, где мы с шампанским и цыганами принялись праздновать наше чудесное спасение от Нептунова гнева.
С рассветом трактирщик подал нам ледяной водки и расстегаев, сводня привела девок, и веселье наше продолжилось. Князь спохватился, вспомнил, что его звали в приличный дом на игру, и взял с нас честное слово, что мы отправимся туда вместе с ним. — Какая ж игра после наводнения? — А, ерунда, там и после Страшного суда играть будут.
Нам делать было нечего, и мы ударили по рукам. Так все и покатилось… А в это время в полках читали Приказ об объявлении войны.
Манифест
«Божиею Милостию Мы Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский и Великий Князь Финляндии, и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем через сие, что Порта вновь обманом и соблазнами надеятся потрясти спокойствие Нашей Державы. В полной мере разделяя скорбь Османских христиан, Мы и народ Наш принимаем деятельное участие в делах их. Сия заботливость тем паче присуще Нам в минуту событий, печальных для угнетенного Сербского населения. Мы выразили намерение действовать самостоятельного и направили Турции Наш Ультиматум, принять который Она не восхотела. С лукавством в сердце исполнилась Порта намерения испытать Наши силу, крепость и славу.
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
Все головы оборотились на меня. — На полу осталась карта.
Доломинский взвился, впрочем, не сходя с места. Я вспылил. Назревала ссора. Мы стояли друга против друга – я, маленький, гордо задравший на гусара голову, и он, статный и высокий, глядя на меня сверху и с пренебрежением.
— Саша, брось, — Лобс обнял меня за плечи. — Какая безделица!
К нам подбежал майор Фуфлыгин. Это был седой старик, по лицу которого совершенно невозможно было догадаться, знает ли он, что его товарищ – шулер.
— Вы уверенны, что внизу карта?
— Несомненно.
— Желаете убедиться?
Доломинский поднял ногу в сапоге – на ковре было чисто, если не считать мела и хлебных крошек; я глазам своим не верил. Доказать не было никакой возможности. Все обернулись на меня с неодобрением и густо зашумели. Звучали гневные речи, и шумный говор их был не по мою честь.
Банкомет подошел ко мне вплотную, и пошло рассмеялся. Все перед глазами моими перевернулось. Свет показался мне до такой степени мерзким и ничтожным, что я не стерпел и вылил обидчику в рожу горячий кофей из чашки. Все ахнули.
Начался такой скандал, что нас еле развели.
Хозяин игорного дома убрал со стола ассигнации:
— Банк закрыт, господа; прошу всех удалиться.
Вернувшись домой весь в растрепанных чувствах, я порешил, что только пистолетная пуля может положить конец этому недоразумению. Я засветил свечку, взял перо и начертал на листе бумаги:
Доломинскому
15 апреля 182. г. в Петербурге.
A l’instant, si vous le desirez, venez avec un temoin.
15 avr. А. Ш.
Немедленно, если вы этого желаете, приезжайте вместе с секундантом.
15 апр. А. Ш.
д у э л ь
Я провел бессонную ночь, ломая перья, вымучивая письма и дожидаясь Лобса, коего упросил быть моим секундантом. Утром он прискакал. Мы обнялись. Я сделал несколько бесполезных распоряжений и в 11 ½ мы убыли на дуэль. Пролетку трясло немилосердно. Я ехал со смертию в сердцах и с мрачными предчувствиями, листал Карамзина и пробовал шутить; приятель мой отвечал односложно и, кажется – невпопад. Серое небо провожало нас, дай Бог, не в последний мой путь. Это было тоскливым ожиданием последней заметавшейся карты в игре. Наконец, коляска остановилась, мы прибыли на Черную речку.
Экипаж с противником ждал на поляне. Дверь отворилась и оттуда вышла фигура, которую я доселе никогда не видел. Статный, высокий ростом, курчавый, черный, как греческий карбонарий, он вылез из коляски и направился к нам. Следом за ним спрыгнул еще одни господин. Первым делом я решил, что противник струсил и прислал парламентариев для примирения.
— Какого черта?! — начал карбонарий… В холеной руке его, с огромным бриллиантом на мизинце, было мое письмо со сломанной печатью. Я ничего не понимал. Секунданты наши поздоровались и отошли.
— Сударь? — спросил я в недоумении.
— Князь Доломанский. К вашим услугам, — ответил он решительно и с гневом.
Мгновение я смотрел на него, разинув рот, потом взялся за бока и расхохотался.
Поставленный в необходимость потребовать у меня объяснений, карбонарий не на шутку рассердился. Я извинился за свое легкомыслие и заверил его в совершеннейшем моем почтении. Я взял письмо, и ногтем отчертил фамилию: Доломинский. Вышла ошибка. Каналья вестовой доставил записку с вызовом не тому, кому следовало, спутав только одну букву в фамилии. Вышло «табло».
Мы разом выдохнули и заговорили, оба потешаясь над этой глупейшей ситуацией. Забавный анекдот, способный лечь в начало романа, положил основу нашей дружбы. Я представился; князь удивился и обрадовался. Что удивительно, он слышал мои стихи, и что еще более удивительно – они ему нравились. С этого и началось наше знакомство. Тот же, с кем я был принужден судьбой сойтись на дуэли, удрал на Кавказ и впоследствии пал там от пули. Мы же с князем решили, что стреляться нам нет никакого резона, и легко разговорились.
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
Матросы глядели в окна, надеясь увидеть нуждающихся и беспрестанно звонили в колокол, подвешенный на носу лодки. За Фонтанкой встретили мы утопленницу, в желтом платье, шитом серебром и в чепце. Рот ее был широко разверст, глаза – закрыты. Я осенил себя крестным знаменем. Какая ужасная смерть! Серж открыл тетрадь и сказал, что это уже двадцать четвертая жертва наводнения. Он много и часто писал в блокнот свой; Шкаликов тоже был литератор.
Кругом плавали деревья, щепы и доски, кресла, ширмы, веера, подушки, лампы, клетки, портреты, жестяные тарелки, тряпки, платья и прочая дрянь. Людей было мало. Все либо уже спаслись, либо потонули. На Литейной улице мы сдали пассажиров в караульное помещение дежурному офицеру и поплыли к Неве. Шкаликову было указано собирать людей на бульваре. Сказывали, что их там много висит на деревьях, как переспелых груш. Едва выплыли мы в акваторию, как нам предстало удивительное зрелище: Нева была уже не Нева, а целый залив, разлившийся по Петербургу. Петропавловская крепость была затоплена вполовину своих стен. Против дворца и Адмиралтейства горами скопившихся вод река сдвинула и разворотила огромные мосты Исаакиевский и Троицкий.
Его Царское Величество Государь император стоял на балконе Зимнего дворца и отдавал оттуда важные указания. Проплывая мимо, мы поклонились и отдали ему чести.
Литейный мост был расчленен надвое и частично утоплен. Волна была небольшой, но суда уже были все перебиты. По морю ходили катера, которые собирали утопленников. Серж сказал, что в городе на лодках встречаются мародеры. Так, на Английской набережной они погнались за шлюпкой с двумя мастеровыми, которые таскали из затопленных жилищ серебро и домашнюю утварь. Воры, заметив преследование воинского катера, принялись удирать. Шкаликов отрыл по ним огонь и меткими выстрелами убил обоих. Вся их лодка была забита шубами и посудою. Вот же, мерзавцы!
Мы поплыли вдоль бульвара. Набережные, их железные перила и гранитные пилястры лежали на боку под водой, выдернутые с корнями. Моряки опустили лот. До мостовой было более семи аршин. Серж записывал показания в свою тетрадку. Мы пересекли реку. На Песках лодка наша подплыла к торговому складу, разрушенному водой; все запасы в его подвалах погибли; из нижних магазинов выписные изделия вымыло волнами и понесло в Неву. Взяв на Песках трех приказчиков с женами и детьми, мы уже собирались повернуть обратно через реку, намереваясь плыть к Смольному воспитательному институту, где лежал на боку пароход, а оттуда – к Лавре, как вдруг в одном доме матросы увидели на балконе человека. Я взял в руки трубу. Ба! да это был князь Андрей Генрихович Доломанский, собственной персоной!
История того, как я с ним встретился, сама по себе настолько удивительная, что заслуживает отдельной страницы.
2.
Однажды, пару лет назад, играли мы фараона у майора Фуфлыгина в Гатчине. Общество, составленное из петербургских игроков, звалось Английским клубом, повар готовил пристойно, слуги были одеты английскими жокеями, а деньги и векселя игрались значительные. Место, впрочем, было весьма нечистое. Приятель мой, Лобс, представил меня хозяину дома. Лобс велел не церемониться, и сам сел за длинный стол. Банковал товарищ хозяина некто Доломинский, существо совершенно ничтожное, но видом – писаный красавец. Что, впрочем, было не так удивительно; часто природа под смазливой внешностью прячет от света редкостного дурака.
Я сел на диван, взяв предложенный официантом бисквит. Доломинский разложил карты на сукно и стасовал. На кону была мелочь. Лобс, желая внести некоторую интригу, надписал над картой 200 рублей и положил подле казначейские билеты. Все зашевелились, больше десятки в этот день не играли. Банкомет метнул и проиграл. Приятель мой удвоил банк. Сыграли еще. Когда на кону было 1200 рублей, Доломинский, сдавая, уронил на пол карту, наклонился, сунул руку в карман, наступил на карту ногой и вынул из кармана другую!
Каков шельмец!
Банкомет положил на сукно туза. У Лобса был дама. Тысячу двести отписали в банк. Я не мог опомниться и поверить глазам своим.
— Господа, — сказал я негромко.
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
В длину моя новая земля не превышала и двадцати пяти саженей, а в ширину равнялась тридцати аршинам. Всю крышу можно было переползти в пять минут. Центр острова представлял собой возвышенность, полого спускавшуюся к краям. На юго-западе возвышалась гора в виде печной трубы, кирпично-красной, некрашеной. Я проверил карманы своего мундира. В нем были: маленькая курительная трубка без табака, плохо оструганный карандаш, двадцать семь копеек медью, пятьдесят рублей казначейским билетом, огрызок мела, булавка, свечка, четыре игорные фишки и веревка – все какая-то бесполезная чепуха. Я жалел, что нету табака и спичек.
Тут подумал я, что было бы необычайно удобным, если бы вдруг с неба опустился сейчас Монгольфьеровый шар и забрал меня отсюда, где немилосердно зябко, гадко, голодно и опасно.
Покончив с исследованием неведомых земель, собственных карманов и бесполезными мечтами, я решил осмотреть оставшееся после кораблекрушения имущество и обсушиться. Для сих целей я влез обратно в слуховое окно на чердак, и глянул вниз. Нехитрый скарб мой все так же плавал в беспорядке по этажу. Я взял палку и стал ею тыкать, пытаясь подтянуть и выловить свои чемоданы. Вода, кажется, стала убывать. Я снял мокрый сюртук и брюки и развесил их на веревке в чердаке. Сегодняшнее приключения так меня утомили, я валился с ног, и искал места, где бы можно было прилечь, но ничего удобного я не находил: везде было сыро и холодно, нигде не видел я даже тряпки, чтобы укрыться. Под ногами были только черепки, да кирпичи, да в одном месте встретилась мне толстая связанная кипа бумаг с надписью: «№ 13. февр. 10. Дела казенные». Вдруг увидел я на вбитом в балку гвозде Ванькину зимнюю шинель. Я накинул ее на плечи, спустился к лестнице, выловил из воды свои тюки, и сел у окошка наблюдать за улицей; ветер стихал, вода спадала. Надо было бы закурить, да затопить костер, но нигде не мог я найти спичек. Я заклевал носом, да и задремал.
Проснулся я от молодецкого посвиста. Глянул вниз и увидал лодку, из которой мне свистели, кричали, махали платком и звонили в колокол. На носу шестивесельного ялика стоял вылитый бубновый валет в двууголке и при шпаге. Это был мой хороший знакомый Сергей Петрович Шкаликов, гусарский поручик N-ского полка. Он был теперь в карауле и собирал по городу утопленников. Я живо надел чулки, схватил свои пожитки и побежал во второй этаж. Вода опустилась. По колено в хлябях я добрел к окну, выломал рамы и выбрался в катер. Мы с Сержем жарко обнялись. Матросы взяли у меня чемоданы. Так, благодаря провидению я спасся самым чудесным образом.
На ялике горел очаг, мне разожгли трубку и налили рому, я сел на скамейку, простился с домом, и мы поплыли вниз по Мойке. Серж поведал мне историю сегодняшнего наводнения. Он стоял на карауле, когда все это началось. Страшные дождь и ветер пригнали из моря такую волну, которая колпаком накрыла город. Уже к раннему утру море поднялось выше ватерлинии на сажень. Ему предписали взять лодку и спасать по городу жителей. Тут выпали им такие страшные приключения, бешеная волна так била и носила катер, что впору было спасаться самим, но они искусною греблей и ловким маневром избегли бушующей стихии. Трижды они уж сдавали на гауптвахты тонущих. И вот теперь собирали несчастных в четвертый раз. В лодке было полно горожан. Вместе сидели и дворовые и обыватели, и жильцы, и купцы, и немцы, и коллежские чиновники, и чухонцы и даже один татарский сераскир в чалме, видом своим совсем невозмутимый, со слугами.
Я огляделся. Город являл собой картину ужасающего бедствия. Волн почти не было. Ветер спал. Мы миновали воспитательный дом, и плыли теперь вокруг Летнего сада. Столетние деревья в саду валялись в беспорядке грядами, исторгнутые, вверх корнями. Ограды вокруг кирпичные и деревянные, подмытые в основании, обрушивались с треском и грохотом и валились в воду. Одна из них чуть было не упала прямо нам на головы. Матросы налегли на весла, и мы поплыли к Литейной.
Между домами по улицам разлились реки, нигде не было сухого островка.
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
Я не желал никуда идти и требовал подзорную трубу, дабы запечатлеть бурю для будущей поэмы; известно ведь, что читающая публика у нас более всего любит, когда пожар, или когда кто-нибудь тонет.
Но Ванька мой смерть как надоел мне своими воплями, отчего я бросил пустое геройство и поднялся на верхние этажи. Едва я взошел на лестницы, как вода выступила на полу ручьями и захлестала между досками. Не прошло и трех минут, как все комнаты были потоплены.
- Ванька! Бумаги! – вспомнил я.
- Где, Ваше благородие?
- В комоде!
Денщик мой раздумывал с полминуты, перекрестился, пошел обратно к лестнице и бросился в воду.
- Стой, дурак! Утонешь!
Куды там. По горло в хляби протиснулся он к ящичкам, стал, было вынимать из них рукописи, да они не вынимались, когда окна вдруг выломало порывом и река стремительно хлынула внутрь. Ваньку закрутило, завертело, и в один миг уволокло вон из дома.
– Прощайте, барин! – едва успел крикнуть он, сымая картуз свой, и кланяясь мне из волны в пояс. Бедный мой дворецкий! Не раздумывая, ты отдал жизнь за чистое искусство…
Впрочем, над Ванькой и над рукописями я горевал недолго – мне следовало спасаться, дабы не последовать его участи; воды стало так много, что грозило и тут затопить. Находясь на втором ярусе, я глядел одним глазом - в окна на Мойку, другим - в пол, на прибывающую воду. Когда волны плескались уже на паркете, я был принужден забраться на стул, оттуда на обеденный стол, и плавал на нем, как на шлюпке, а когда стол подняло водой к потолку – стал грести двумя медными подсвечниками к лестнице на чердак. Вещи мои, портфели и чемоданы с платьем, собранные слугою, плавали кругом меня.
Я вылез в чердак, выломал слуховое окно и глянул вниз. Там бурная река несла по улице мост. Всюду, куда не бросить взгляд, не видал я ни одной лодки. Вместо лодок носило доски, ушаты, обломки, ветки, повозки, вывески и витрины. Все это, крутясь, билось об углы в щепы. Среди бушующей стихии можно было рассмотреть несчастных, пытавшихся уцепиться за стены и перелезть на кровли. Где-то там плыл мой Ванька с бумагами.
Я забрался на крышу. Небо гремело, будто иерихонская труба. Порывы были так сильны, что я опасался быть скинутым в пучину. Вид, открывшийся сверху, явил мне картину ужасного бедствия. Весь город, сколько я мог видеть, был затоплен. По Невскому проспекту от Невы шел водоскат, широкие волны несли кареты, бревна и камни мостовых, людишек, будки, даже целые дома. Океан гнал Неву через город, направляя ее к Лавре неудержимым, стремительным, потоком, сея кругом себя хаос и разрушение. Каналы вздулись водяными пузырями и лопнули, низвергая мосты и набережные.
Движение воды было так стремительно, что нигде между строениями нельзя было образоваться пробкам из деревьев, бревен и обломков. Река все разбивала в одну минуту, вертела в водоворотах, и несла дальше. За Большим Конюшенным разводным мостом стоял на боку двухмачтовый корабль, пригнанный из акватории. Сильнейший ветер сорвал с него оснастку и пробил бока, из которых волной вымывало бочки. Ужас!
Мосты все были сорваны, кроме, кажется, Полицейского, который один только устоял благодаря силе своего чугуна; да и тот был скрыт под толщей вод. У Певческого два купеческих корабля носились без парусов по Мойке. Один из них бросил якоря, но, видя, что они его не спасают, обрубил канаты, и в тот же миг был выброшен на мост, который развалил силою своего удара. Разбитое о валы судно в несколько минут заполнилось водой и погрузилось. Бывшие на нем люди полезли было на фонари, но их сорвало ветром и унесло в тартарары. Один только матрос, забравшись на чудом устоявшее дерево, сидел над ярой, клокочущей бездной. Другой корабль решительною смелостью своего экипажа выставил передний парус и так спасся от гибели; с превеликим трудом пронесся он мимо моста и полетел восвояси.
Небо разорвало пополам молнией, и вдруг тучи расступились, и блеснуло солнце. Ветер на мгновенье, казалось, стих. Пользуюсь минутной передышкой, я решил оглядеться, исследуя свое обиталище, как Робинзон Крузо осматривал необитаемый остров.
-
2022-01-11 08:33:15+00:00
В один день мысли о женитьбы навалились на меня всей своей тяжестью. До сих пор я был совсем свободен. Вставал, когда захочется, делал все, что придет в голову; безо всякой оглядки, без каких-либо обязательств. Я был холост и не знал заботы. Утром поднимался заполдень, не слушая детского визга и не видя замаранных кашей детишек. Когда вздумается, я выходил на Мойку и прогуливался до Михайловского замка. Оттуда заворачивал в Летний сад, усаживался на свою скамейку, доставал из кармана блокнот, и чиркал в него десяток рифмованных предложений.
Впоследствии, изгаженные правкой, они печатались в каком-нибудь альманахе, который никто не читал. Из сада я направлялся на конюшенную площадь за пирогами, выгадывая такое время, когда публика кончила уже обедать, и не пришла еще за ужином. Я располагался в углу, просил бокал ледяного шампанского, пирог с семгой и café, и вместе с кофе выкуривал первую в день сигарку. Затем я вынимал блокнот и, с неудовольствием читая, рвал только что исписанные листы в клочья. Отставив литераторство, я глядел в окно на петербурженок, решая извечный спор между la brunet et la blonde.
Теперь же я должен жениться. Теперь потребовалось мне запереть в сундук свою независимость, частые причуды, вечное непостоянство, и наложить на них крепкий замок женитьбою, чтобы они не вылетели, как воробьи, которые без видимой причины прыскают с веток.
Отец ее, московский помещик, сидит в гостиной, поминутно вынимая из кармана салфетки, приуготовленные для слез. Мы ведем с ним пустой разговор. Отворяется дверь, в которую входит бледная N. Я вскакиваю, роняя стул. Поднимаю его с пола, задеваю скатерть; ваза с букетом валится на бок и скатывается наземь. – На счастье, - произносит родитель, задвигая под стол осколки. Все это напоминает мне дурной сон. Я конфужусь, становлюсь пунцовым, будто вареный рак; мне ужасно неловко. Экая я бестолочь! N, спасая положение, протягивает мне пальцы. Ладони влюбленных пересекаются. Отец салфеткой благословляет священный союз. Наконец льются его слезы, и кажется, не от разбитого сосуда. Папаша велит слуге отворить бутылку. Тот нетвердой рукой открывает шампанское, и пробка что есть силы бьет мне в плечо. Я вскрикиваю от кошмара и просыпаюсь…
Было ½ двенадцатого. Меня тряс мой Ванька:
– Вставайте барин Александр Сергеевич, скорее! Беда! – Что такое?
– Потоп, батюшка!
– Что за вздор?! – Я недовольно глянул в окошко.
Бог ты мой! Кругом сделалось так темно, что невозможно было понять, день или ночь стояла во дворе. Черное небо трещало молниями и хлестало косыми дождями. Первое, что я увидел сквозь треснутое окошко, была лошадь, которая плыла по улице. Мойка выскочила из берегов и затопила тротуары перед домами. Всюду, куда хватало глаз, была грязная вода. Ветер дул с такой силой, что поднимал реку в воздух, а затем прыскал ее обратно дождем. Волны неслись мутными потоками и, вливаясь в переулки, выносили оттуда всякий сор: палки, стволы и ветки дерев, бочки, доски, лапти, тряпки и прочий мусор. Сами деревья, подмытые потоком, несло вверх корнями. Лошадь, прежде других попавшаяся мне на глаза, долго боролась со стихией, но уступила ее напору, и скрылась из глаз в водовороте.
Река все прибывала и прибывала. Ничего подобного я сроду никогда не видывал. Трижды, доложил Ванька, уже палили из крепости, возвещая наводнение. Слуга собрал все вещи, бывшие в комнатах и перенес их наверх. Волны грозной Мойки меж тем уже подбирались к окошкам первых этажей противовуположных домов. Было видно, как соседская прислуга, дворовые, кучеры, свои и чужие, спрятав домочадцев на чердаках, ждали до последней минуты, но, оставя, наконец, свое хладнокровие, бросились на верхние этажи. Бушующие воды хлестнули и перевалили через окна внутрь жилища. Слуга, подавая мундир, уговаривал меня бежать; я же не мог оторваться от такого чудного зрелища. Обезумевшая стихия манила меня своей беспощадной силой. Свирепый ветер гнал волну за волной. Вид сумасшедшей природы волновал и приковывал взгляд, как пьянит край крутого обрыва.
-
2022-01-05 07:16:45+00:00
https://news.obozrevatel.com/society/zachem-sozdavali-v-kino-sssr-muzhskoj-obraz-tryapki-primeryi-filmov.htm
-
2022-01-04 08:27:05+00:00
Хиллбилли налил в руку виски и помазал кожу братьев под штанами, и они сразу выздоровели, вся сыпь прошла, фурункулы лопнули, а струпья опали.
Братья взяли скорее голоса, сели на трак и отвезли их в Вашингтон, к Белому Дому. А там как раз шабаш был, инаугурация Байдена, все ведьмы с Америки собрались. А Трампа, наоборот, собирались выгонять с красавицей Меланьей.
Братья скорее дали Трампу Украденные голоса. Трамп поклонился им до самой земли и говорит:
— Спасибо вам, дорогие братья, теперь из-за вас Америка Снова Будет Великой! — вынул Голоса и всем показал. Тут все и ахнули, какая несправедливость на Белом свете творилась!
После этого судьи в Верховном Суде поняли, как они страшно ошибались, взяли, и отрубили Байдену голову. И Хилари отрубили. И Харис. И всем, кто за Байдена голосовал, тоже отрубили. И левакам и либералам тоже. И всем, кто маски носил.
И стал Трамп и дальше царствовать, на радость простым и честным людям. А Хиллбилли, Снафф и Смит поехали в Техас, и построили там большой и крепкий забор с Мексикой, чтобы никакой нелегальный иммигрант в Америку больше не пробрался. Тут и сказке конец.
-
2022-01-04 08:27:05+00:00
Ехали как-то на траке три брата через Земли Иисуса, из Миссури в Техас заборы строить. Старшего брата звали Хиллбилли, а младших: Снаффи и Смит.
Смотрят: стоит на дороге девочка с большой сумкой, подняла руку, ловит попутчика. Сама девочка вылитая красавица, блондиночка. Волосики у нее беленькие-беленькие, а глазки зелененькие, как изумруды. Джинсы на ней голубенькие, а маечка — раскрашенная в цвета радуги.
Братья сжалились над девочкой и решили ее подвезти. Посадили девочку в машину, и сумку в багажник поставили. Едут дальше.
— Как тебя зовут, девочка? — спрашивают братья.
— Ковидная Масочка, — она отвечает.
— Куда путь держишь, Масочка?
— В Калифорнию, — говорит девочка.
Поехали все вместе. Едут и слушают кантри. Хиллбилли за рулем, а Снаффи и Смит на банджо играют. Пьют пиво и виски. Едут мимо Церкви. Хиллбилли и говорит:
— Надо, братцы, в Церкви помолиться, попросить Бога удачи в дороге.
Остановились, идут в Церковь.
— Ты с нами? — спрашивают девочку.
— Нет, говорит. Я в вашего Бога не верю. Я своему пока помолюсь.
Когда братья ушли в Церковь, девочка взяла молитвенный мусульманский коврик от Apple, надела пейсы, встала на коленки, и стала молиться Святым Гейтсу и Соросу и Чарльзу Дарвину, гори он в Геенне огненной!
А братья помолились, выпили виски и едут дальше. Наступила ночь. Нужно было где-то заночевать. Остановились братья в мотеле. Взяли три ящика пива и три бутылки виски, пьют и на банджо играют. А старший, Хиллбилли в это время говядину на огне жарит. Подкрепились, легли все спать. Снафф в номере на кровати, Смит на другой кровати, девочка на диване, а старший брат в траке: повесил в кузове гамак, закутался в одеяло и захрапел.
Вдруг посреди ночи младший брат, Смит, чувствует, что кто-то его за плечо трясет. Смотрит, а это девочка, просит жалобно:
— Пусти меня к себе. Мне на диване одной спать страшно.
Смит сжалился, пустил девочку к себе под одеяло, а она сняла трусики, обвила его ручками и ножками, и отдалась братцу.
Утром Смит встал, а у него все тело под джинсами чешется. Едут братья дальше. Поют, пьют и на банджо играют. А Смит весь чешется. Опять настала ночь. Снова надо было где-то спать. Остановились опять в мотеле. Выпили пива с виски, поели мясо, поиграли на банджо, ложатся спать.
Посреди ночи чувствует Снафф, что кто-то его за плечо трогает, смотрит, а это – девочка, просит жалобно:
— Пусти меня к себе, милый братец. Мне на диване одной спать страшно.
Снафф тому и рад, уж больно девочка была красивая. Девочка обвила его руками и ногами, сняла трусики и отдалась. Лежат в кровати, курят.
Тут девочка заплакала и говорит:
— Я не могу никак кончить, милый Снафф. Когда я жила с черными из BLM, они меня научили групповому сексу. С тех пор я не могу никак по-другому трахаться. Снафф и говорит:
— Хорошо, девочка, я позову Смита.
Смит пришел, и тоже стал с ними любовью заниматься. На другой день Снафф смотрит, а у него все тело под джинсами чешется.
Снафф все и рассказал старшему брату. Тот снял у Снаффа штаны, а там – Либеральная сыпь и Толерастные фурункулы, а между бедер — Гнойная антифа.
Хиллбилли и говорит:
— Когда будете сегодня с девочкой трахаться, позовите меня. И что бы я не сделал, ничему не удивляйтесь.
Снафф так и сделал. Когда они опять остановились в мотеле, и все разошлись спать, и стали младшие братья заниматься с Масочкой групповым сексом, Снафф разбудил Хиллбилли.
Тот подкрался сзади и воткнул в девочку Распятие. Она как закричит:
— Черт побери, деревенщина! Чем ты меня ебешь?!
— Это Святое распятие Иисуса нашего Христа! Изыди, Сатана!
Девочка страшно закричала, выросла до седьмого этажа и превратилась в жуткую огромную Черную собаку; с рогами, гнилыми зубами и скрипучим голосом. Собака стала лаять, и из нее выскочила мерзкая жаба. Хиллбилли поймал жабу за хвост и проткнул ее распятием. После этого собака завыла, побежала к реке, и в ней утонула.
Открыли братья сумку девочки, а там – Украденные голоса Трампа, сто миллионов голосов. Вот так так!
-
2022-01-03 03:52:15+00:00
Попробовал я эту гималайскую соль на вкус, и могу сказать, ребята, что это – небо и земля. Давно я такой вкусной соли не ел. И никакого сравнения с нашей и в помине. Ну, что взять с нашей, с простой русской соли? Она и на вкус-то какая-то паршивая, пахнет горестью и тоской, печалью и безысходностью. Съешь её, и будто перед глазами опять хмурое осеннее небо, кривая изба, вороны танцуют на капустном поле, и грязи, и грязи, и грязи на сто верст кругом. От такой соли никакого аппетита, а только хочется удавиться, настолько она худая и горемычная. Никакого изысканного вкуса, а одна только изжога.
А взять эту тибетскую: не соль, а одно объедение. Можно смело без всего есть, такая вкусная и полезная. Кушаешь её – и чувствуешь прилив сил и бодрости на сто лет вперед, и прямо видно воочию, как все болячки от тебя отваливаются, всякие бактерии бегут, и вирусы в страшных мучениях погибают. Такой положительный эффект от её полезных свойств. По вкусу она чем-то напоминает устрицы и черную икру, если их посолить. И аромат у неё этакой, ярко выраженный, гималайский. Так и видишь перед собой горные вершины, и индийских махатм в оранжевых халатах, бережно освящающих её бруски своими волшебными молитвами. Изумительная соль, не чета нашей, русской, занюханной.
-
2022-01-02 18:36:13+00:00
Ровно 3 года назад я перестал употреблять алкоголь. Несколько раз я пытался пить, в основном, качественное бельгийское пиво и превосходное вино, но результат оказывался просто ужасный в самом скверном смысле этого слова. Совершенно малые дозы вырубали меня, поэтому больше я не рискую.
В результате у меня появилось больше свободного времени. Это самое удивительное следствие прекращения употребления бухла — вы живете дольше не в том смысле, что позже умрете, а в том смысле, что день удлиняется примерно на треть. Потому, что бухать после пятидесяти, означает очень быстро уставать.
Я не согласен с теми людьми, которые иронизируют на это, что, дескать, нельзя исключать радости жизни и надо жить в свое удовольствие. Почему эти люди, не думая о здоровье, в таком случае, не употребляют героин вместо водки? Ведь его эффективность гораздо выше, стоит он дешевле, а сознание изменяет много круче?
Потому что люди — социальные существа, которые подчиняются законам и приказам общества: если в компании всем наливают, то отказываться неудобно и неловко. Вот и придумывают дурацкие объяснения, что, дескать, «чего же еще остается в жизни для счастья?»
Серьезно?! Еще — марихуана, тут ее на каждом углу продают (только никто не курит, потому что сладок запретный плод), еще грибы, лсд, кокаин, метадон и опий. Выбирай, не хочу. Нет, почему-то только бухло: одобренный обществом и правительством легальный для употребления наркотик.
Потому что — рамки, стереотипы, шаблоны и требования социума, которые страшно нарушать. Потому что — выпить и деформировать сознание, чтобы сгладить ужасы, неприятности, неровности и шерховатости бытия, много проще, чем формировать свой собственный мир на трезвую голову.
Поэтому, мое вам пожелание в новом году. Не плывите по течению. Разрушайте стереотипы. Не бойтесь экспериментировать. Меняйтесь и пробуйте. Вы живете один только раз. С Новым Годом!
-
2022-01-02 18:35:08+00:00
-
2022-01-02 18:35:08+00:00
Оставляя в стороне художественные качества кинокартины «Ирония судьбы или с легким паром», хочется поговорить об уничижительных мужских образах фильма, которые (внезапно) оказываются присущи всей культурной традиции того времени.
Почему из всех фильмов того этапа советской эпохи (60-70-е) был вымаран положительный мужской персонаж, а вместо него создавался образ тряпки и слабака? Почему образ советского мужчины на экранах в эпоху Брежнева оказывался именно таким?
Инфантильный, безынициативный персонаж Мягкова в «Иронии судьбы» перекликается с такой же размазней в его исполнении в «Служебном романе». Герой Басилашвили в «Осеннем марафоне» — пример запутавшегося в своих отношениях персонажа, комического, безынициативного советского интеллигента.
Возьмем героя «Москва слезам не верит» Гошу. Его несоразмерность образу главной героини породила даже фотожабы: совершенное ничтожество пристроилось к успешной, инициативной женщине, и всем ее устроило – вещь абсолютно невероятная!
Таким же мы видим героя «Утиной охоты» Вампилова, экранизированной в «Отпуске в сентябре», в исполннии Даля.
Анекдотические, нелепые, невнятные персонажи, герои, не имеющие сил противостоять судьбе и женскому выбору, формировали образ мужчины, на который только и оставалось равняться. Даже положительные герои комедий выглядят в кинофильмах того времени тряпками и инфантилами, когда ситуацию спасает только счастливое стечение обстоятельств, а не их воля: Юрий Никулин в «Бриллиантовой руке», Александр Демьяненко в «Кавказской пленнице».
В брежневскую эпоху даже шекспировский Гамлет получает болезненно-юродивую окраску в исполнении Смоктуновского. И такой же он оказывается в роли Робин Гуда в «Берегись автомобиля» — рефлексирующийся, запутавшийся советский интеллигент.
Взять даже самого героического персонажа тех лет – Штирлица. Образ, созданный актером Тихоновым, оказался настолько неправдоподобным, что породил даже слухи, будто авторы сериалы пытались эзоповым языком изобразить советскую номенклатуру, а третий рейх в сериале – это завуалированное советское ведомство.
Несмотря на то, что на роль Штрлица выбрали актера, в репертуаре которого, увы, было не столь много технических средств, и талант которого состоял, в основном, в обладании приятной внешностью, даже тут не удалось создать образ решительного, волевого, дерзкого, бескомпромиссного героя. Перед нами был все тот же советский инженер. Интеллигент, не столько, быть может, болезненно рефлексирующий, как прочие, но слишком плоский, слишком механический в своих поступках и желаниях, в результате чего создавал ощущение подделки, не характерного эпохи типажа.
Почему же мужскими героями 60-70-х стали такие странные персонажи? Отчего на смену решительному, отважному Сане Григорьеву из «Двух капитанов» пришел анекдотический персонаж – слизняк и мокрица Новосельцев? Что тому причиной? Как так получилось, что в обществе сформировалась потребность на подобного персонажа? Тут есть два объяснения.
Вероятно, в эпоху культа выживающего из ума Брежнева возникла необходимость намеренно принижать героев. Дабы впавший в маразм альфа-самец на их фоне не выглядел таким уж нелепым и комичным. Сани Григорьевы оказываются вдруг опасными конкурентами советской власти. Союзниками власти будут Акакие Акакиевичи Башмачкины. Умирающему советскому государству не нужны были бунтари и карбонарии.
Второе объяснение, видимо, лежит в плоскости гуманистической традиции культуры, в русле которой потребовалось сбить чудовищный накал предшествующего ада сталинских репрессий, жестокой войны и невыносимой жизни на грани.
В этом смысле в культурном бэкграунде формировался образ мягкого, домашнего, пластичного неагрессивного мужчины, который пока еще не ставит цели понимать женщину, но уже делает первые шаги к этому. Формировался образ, отличный от образа мачо, самца, который ранее выполнял функцию солдата, агрессора, насильника, ломающего мир под себя, берущего по своему хотению. Общество устало от насилия.
Но на смену прежнему герою пришел такой, который кроме жалости и насмешки, увы, ничего больше не вызывал…
-
2022-01-02 18:34:03+00:00
Николай Николаевич военный пенсионер. Встает он в 6 утра, потому что привык, и дольше спать уже не может. Он завтракает пшенной кашей с тыквой и молоком, и идет в парк гулять. У Николая Николаевича остеохондроз и болит ягодица, если не двигаться. Поэтому он ходит. Каждый день по 10 км, не меньше. В парке он много и сильно думает. О политике, об обществе, о стране, о родных и близких, с которыми не всегда находит взаимопонимание.
По приходу домой он читает газеты и смотрит телевизор. Ему нравится, что кругом снова начинают говорить о патриотизме и величие страны, и что Россия ни под кого не прогибается. Иногда он едет в магазин, в какой-нибудь супермаркет, до которого ему нужно добираться на трамвае. Порой это оказывается очень комфортабельный новый трамвай, который Николай Николаевич называет «сапсан». Остальные трамваи обычные.
Летом он ездит на дачу, и иногда попадается тоже очень удобная электричка с синими отдельными сидениями, как в Европе. Её он тоже называет «сапсан». Но чаще, конечно, приходится ехать на обычной, как десять лет назад. Пенсия у Николая Николаевича неплохая, выше, чем у обычных пенсионеров, и ему хватает.
Раньше, лет 60 назад, Николай Николаевич жил плохо, потом, в 70-х – немного получше, в 90-х очень плохо, и поэтому на фоне всей своей прежней жизни, эта, ныняшняя, представляется ему раем. И он понимает, что все эти положительные изменения, которые происходят – сапсаны и высокая пенсия, хорошие дороги, олимпиада, все это – заслуга Путина, который ведет мудрую и грамотную политику. Не все, конечно, гладко получается, и встречаются еще недостатки. Но этому есть вполне разумное объяснение.
Проблема в том, что все чиновники воруют, и когда которого сажают в тюрьму, приходит другой, и тоже ворует. И поделать с этим ничего невозможно, потому, что такой народ. Также плохо то, что люди кругом не хотят и не умеют работать. Но Путин, по мере своих возможностей, пытается с этим бороться.
Иногда к Николаю Николаевичу приезжает внучка, Надя, красивая девочка, слегка взбалмошная и ведущая свободный образ жизни. Ей не хочется быть, как все: она не собирается замуж и заводить детей. Она учится в университете и страшно ненавидит Путина, и когда они иногда заговаривают о нём, то Надя сильно меняется в лице, и начинает ругаться. Николай Николаевич тоже сначала ругается, он говорит:
— Неужели ты не понимаешь, Наденька? Ты хочешь устроить в стране майдан? Тебе нужны эти потрясения?
Надя смотрит на Николая Николаевича с ненавистью, кривит губы и процеживает одно только слово:
— Вата.
После этого Николай Николаевич уходит в спальную, ложится на кровать, накрывается одеялом и делает вид, что спит. Он лежит и думает: «Её обманули, как же страшно её обманули! Она не понимает совершенно простой и очевидной вещи. Если Путина не будет, то не будет сапсана, не будет высокой пенсии, не будет хороших дорог, не будет олимпиады, не будет супермаркета. Как же до неё донести, что она ошибается?» И он начинает тихо плакать от бессилия, от того, что её невозможно переубедить.